Александр Матюхин – Колдовство (страница 62)

– Не обращай внимания, – сказала старуха. – Это он с железом борется. Вскоре для него все закончится.

– А для тебя начнется, – пробормотала вдруг Любка, но под взглядом старухи вновь закрыла рот ладонями и склонила голову на стол, трясясь от смеха.

– Ночью стали ко мне они приходить, – сказала старуха, опять повернувшись от Любки к Гале. – Вроде бы несколько их было, хотя я до сих пор точно не знаю – сколько. Просыпаюсь иногда – и чувствую, что кто-то рядом стоит да смотрит. А я уж совсем вымотана была: мне хоть кто приходи – не испугаешь. Тогда он на меня ложиться принялся. Не кривись, не надо, – заметила старуха Галину реакцию. – Я не про то говорю, про что ты там подумала. Они на меня не так ложились. Не как мужчина. А как снег на кладбище ложится. Как тень на лицо или как пар на стекло. Веса совсем не чувствуешь – только запах сильнее, да кожа будто разом вся липкая такая. И слова наконец различаешь. А там такие слова, Галенька, – старуха мечтательно причмокнула, – никакого мужика не надо. И все понятно сразу – и что нужно сделать, и как куда повернуть, чтоб все у тебя получилось…

– Что получилось? – хрипло спросила Галя.

– А сама-то как думаешь? – Старуха широко, хищно улыбнулась, и Галя увидела, как дрожит ее нижняя челюсть, полная кривых, торчащих в разные стороны зубов. – Чтобы сволочей этих в погонах цветных – собаки их же погрызли, как я подушку грызла, когда они батю увели. Чтобы пьянь эту с города грузовиком об стену приперло, и он свое нутро несколько часов на железо выташнивал, пока совсем не издох. Чтобы подгнилыша этого, что Степку моего со двора…

Старуха сглотнула, опустила голову, несколько раз выдохнула – и вновь заговорила, не поднимая взгляд.

– Я все делала, как они велели. Слушала и послуша́лась. Завязывала ро́сти, как велено, ломала их, где нужно, соком губы и соски свои смазывала, насыпала по карманам земли из подпола, даже воду стоялую пила… А потом, – старуха вдруг рывком подняла голову и рассмеялась, – потом он вернулся, пришлый этот… Обратно на двор явился и будто не помнил даже, что уже здесь бывал… А я к тому времени все о нем знала… Что ходит по колхозам да элементов выслеживает. Что в кого пальцем ни ткнет – всех куда-то уводят, да так уводят, что не возвращаются. Я его как гостя дорогого приняла, и чарочку поднесла, и спать с собой постелила – а перед глазами все Степка мой стоял как живой. Прямо будто бы и не терялся никогда…

– И что? – Галя не отрывалась от ее лица. – Что ты с ним сделала?

– Ты, кажется, хотела узнать, когда я людей есть начала? – Старуха вытерла слюну, выступившую на губах. – Вот тогда-то и начала. Долго я его ела, месяца четыре. Держала в подполе и кусочки каждый день с костей его ножницами снимала. Его искать приходили, с винтовками. Он им из подпола орет – помогите-спасите, братцы! А они будто и не слышат. А я потом спускаюсь к нему – и продолжаю… Главное – слушать, что говорят, и делать, что велено… А как стены изрисовала – так и эти, с винтовками, приходить перестали. Разве что только сама их приглашала…

Галя подняла глаза на стену за старухой и, прищурившись, вздрогнула. То, что она приняла за грязь и паутину, было на самом деле узорами. Ломаные, несимметричные то ли буквы, то ли символы покрывали все стены – где свежие, черные, а где – почти прозрачные от времени угольные штрихи. Один из них, встречавшийся особенно часто, показался ей смутно знакомым – но понять, когда она его видела, Галя не успела. Пашка вдруг резко вскочил на ноги, черенок позади него ударился о печь – и он с грохотом уселся обратно на табурет.

– Галя, – сказал он слабым голосом, а потом поднял вверх испуганное, дрожащее лицо. – Это ты здесь? Я что… я что, напился?

– Железо, – со злостью сказала Любка. – Гляди-ка, вытравило…

– Его там столько и осталось, вытравливать неча было, – проворчала старуха. – Все равно недолго уже. Успеем.

– Любка, ты? – вдруг спросил Пашка, часто моргая. – А где Мишка твой? Я у вас сижу?

– Что ты от меня хочешь? – спросила Галя старуху. – Я тут при чем?

– А притом, что стара я стала, – сказала бабка. – Не могу уже делать… что велено. И кого велено – тоже. Слышу их теперь с трудом, половину не разобрать уже, а переспрашивать без толку. Слова появились – все новые, я таких и не знаю. Вскоре и меня приберут. А им замена нужна.

– Это ты обо мне? – настало Галино время улыбаться. – Думаешь, я на твое место усядусь? В доме этом? Людей в подполе жрать?

– А где хочешь, там и усаживайся, – сказала старуха. – Можешь и у себя. Подпол-то и у тебя разговаривает? Вскоре и ро́сти выползут. Та, что до меня их слушала, – вообще на дереве жила. И не ела никого, только, – тут она усмехнулась, – выпивала да по ветвям развешивала. Что хошь делай, как угодно мсти за себя и за своих: за ребенка убитого да мужа, что пулю проглотить решился стылой осенью. Только дорога твоя – давно назначена снизу. Не зря ты меня нашла-то. И вообще – все не зря.

В кармане Гали еле слышно ойкнул телефон. Не удержавшись, она положила руку на карман, где он был спрятан, – и лишь потом поняла, что этим себя выдала.

– Людей своих ждешь? – понятливо кивнула старуха. – Этих, с винтовками? В разноцветных погонах?

– Берет связь-то, – улыбнулась Галя. – А значит, и они досюда дойдут. И тогда – за вас возьмутся…

Любка вдруг откинулась назад и расхохоталась во все горло, тыча пальцем в сторону Гали.

– Не берет, – сказала старуха, когда Любка, всхлипывая, замолчала. – Связь твоя. Не берет. Это они, те самые, к тебе обращаются. Поговорить с тобой хотят.

Галя вздрогнула.

– Врешь…

– А ты достань штуковину-то свою – и погляди. Авось поймешь чего-то…

– Как же она удивится, – опять засмеялась Любка. – О-о-о, это будет ну просто нечеловечески смешно! Лучшее воспоминание в жизни!

Галя вытащила телефон Шушенкова из кармана и посмотрела на засветившийся экран. Облизнула губы.

– Что это? – спросила она старуху. – Это откуда?

– А ты как думаешь? – спросила та. – Ты не бойся, посмотри…

Галя вновь посмотрела на экран, туда, где висела «всплывашка» с маленькой фотографией ее сына.

«У вас новое воспоминание. Вспомните, как это было».

И чуть ниже – дата. Та самая.

Галя протянула палец и дотронулась до лица своего мальчика. Всплыл экран графического пароля.

– Не могу. – Галя попыталась унять дрожь. Не получилось. – Не могу посмотреть. Запаролено…

– Так рисуй же! – Любка вскочила на скамью и подняла руки к самому потолку. – Рисуй же его! Говори с ним! Дай ему знать, что ты готова!

– Давай, милая, – старуха наклонилась в сторону Гали. – Ты знаешь, что делать…

Галя посмотрела в злое старческое лицо, а затем – на стену за ним.

И увидела его. Символ, десятки, если не сотни раз исполненный углем на обшарпанных стенах.

Ее палец задвигался по экрану, точно повторяя символ на стене. Рисуя знак, который она уже видела до этого – там, в деревне.

Точно как делал Шушенков, когда разблокировал телефон.

Экран вспыхнул ярче, и Галя наконец увидела фотографии.

– Посмотри на ее лицо-о-о, – бесновалась Любка, тыча сверху пальцем. – Ты бы только видела сейчас свое лицо! Он покажет! Он тебе ВСЕ покажет!

Любка зарычала, выплевывая слова, задрала голову в потолок. Бочка в углу ходила ходуном. Но Галя ничего не слышала и не замечала.

Он был там, ее мальчик. Маленький, счастливый. В лесу. Вместе с Шушенковым.

– Он же их сюда и водил, в лес этот, – сказала старуха, и Галя услышала каждое ее слово, несмотря на крики и грохот вокруг. – Твой уж и не первый был. Но в тот раз он ближе всего ко мне подобрался. Очень боялся, что уж своего-то сыночка ты даже под землею отыщешь. Раньше он все случайных подхватывал. В тот день ро́сти сложились в слова, я их прочла – и поняла, что велено. А велено было с ним поговорить. И отпустить. А потом – ждать тебя.

Счастливых фотографий оказалось немного. Остальные были ужасны.

– Он оказался не из робких. Зверь в человечьем теле. Некоторые рождаются уже голодными, ты же знала? Вот и друг твой – из таких… Сначала меня убить думал. Я же вышла, когда он уж закончил его раскладывать по травке да пригорочку… А тут я. Он весь перемазанный, со спущенными штанами – к кобуре пополз. Да только я его быстро усмирила, когда накидку сбросила да во весь рост поднялась. Тогда он и понял все, и служить согласился. С тех пор – только мне их приводил, а я их в бочку складывала. Запасы делала. Вот наконец – доделала…

Там были и другие фотографии. Оказалось, что муж соседки Шушенкова был вовсе не на вахте. И сама соседка оказалась там же – в этих фотографиях с верхнего ракурса, вся в красных тонах.

– Это их тебе подарок, – прошептала старуха. Она привстала, уперевшись кулаками в старый стол, нависая над Галей. – Их добрая воля… Прими ее – и получишь то, что хотела…

«Помощь не приедет, – поняла Галя. – Шушенков никому ничего не написал… И не ответ это был, а просто телефон ему так напоминал, что он когда-то творил…»

Галя посмотрела на старуху и вдруг увидела их – те самые ро́сти. Они оплели низ старушечьего тела, скрывались под старым, полуистлевшим платьем, вылезали сквозь дыры в ткани на уровне живота – и вновь врезались где-то под грудью. Ног у старухи вовсе не было – лишь густое, склизкое переплетение бледных венозных ростков, уходящих вниз, сквозь проломленные доски – в самый подпол.