Александр Матюхин – Колдовство (страница 61)
Галя уже не удивилась, когда, посмотрев на вилы, увидела нанизанное на них железное, слегка заржавленное ведро, все смятое и грязное. Все еще лежа на траве, Галя уперлась в него ногой – и ведро с противным скрежетом слетело с зубцов, выронив на землю маленький клочок бумаги, который Галя автоматическим, инстинктивным движением убрала в карман. Она и сама не понимала, почему не оставила его валяться на земле, и часто потом, возвращаясь к этому моменту, гадала, что же в тот миг заставило ее так поступить. Но правда была в том, что ей просто не хотелось, чтобы на этой про́клятой земле валялось хоть что-то нормальное, не несущее в себе печать окружающей, вывернутой наизнанку действительности.
Галя поднялась на ноги. Вытерла пот. Посмотрела на дом.
И встретилась глазами с улыбающимся Пашкой. Тот сидел на завалинке около распахнутой, висящей на одной петле двери. Поймав Галин взгляд, он помахал ей и улыбнулся. Галя приблизилась, выставив перед собой вилы.
– Где она? – Пашка, не отвечая, все так же смотрел на нее, улыбаясь. Между его ног пенилась, пузырилась черная рана. – Девчонка, которую ты унес. Она в доме?
Паша обернулся на домик и выдохнул:
– Бабка…
– Бабка? Что за бабка? Она внутри?
Пашка оскалился и, уперевшись в полусгнившую скамью ладонями, попытался подняться на измазанные в иле, почерневшие как от огня ноги.
Галя выбросила руки вперед – и вилы погрузились Пашке под грудь. Зубцы вошли немного криво, справа – чуть выше, чем слева. Пашка выдохнул и сел обратно на завалинку. Продолжая улыбаться, он опустил руки и стал ощупывать торчащие из него зубья. Галя, напрягшись, всадила их еще глубже.
– Кто там? – раздался голос из дому. – Заходите, пока не полило, а то уже скоро…
Галя тяжело, мучительно сглотнула. Вытерла пот с лица, случайно задела рукавом ухо, и левый глаз мгновенно заслезился от боли. За распахнутой дверью виднелась лишь чернота.
– Ну что ты там? Намокнуть решила? Заходи, говорю, здесь твоя девчонка.
Пашка вновь попытался встать – и на этот раз она ему позволила. Отступила на пару шагов назад и рывком выдернула вилы. Пашка замер, разглядывая дырки в груди.
– В дом, – хрипло приказала Галя. – Вперед, шагай.
Пашка повернулся к дверям вполоборота, посмотрел на Галю и вдруг по-доброму, легким движением махнул рукой, будто бы приглашая ее в гости – а затем шагнул в темноту.
Галя прыгнула вперед и, всадив ему вилы под лопатки, затолкала внутрь.
– Лечь на пол! Всем лечь на пол! – заорала она. – У меня пистолет! Всем лежать!
– Нет у тебя ничего, – раздался старушечий голос, и Галя, пару раз моргнув и дав глазам привыкнуть к полумраку, все-таки увидела бабку, сидящую за столом у самой стены. – Только вилы с собой и притащила. С наганом бы пройти и вовсе не смогла – утянуло б с концами. Но даже то, что какое-то железо с собой приволокла, – очень похвально! Умничка прям!
Галя быстро огляделась. В углу серело каменное брюхо русской печи в старой осыпавшейся побелке, рядом стояла низкая, приземистая скамья, на которой сидела совершенно голая Рита. Глаза ее, широко раскрытые и безучастные, смотрели вниз. Одна из досок в полу была вытянута и установлена на торец, а из черноты подпола торчали уже знакомые бледно-синие ростки. Сразу же за открытым подполом стоял стол, за которым и сидела старуха. Рядом с ней примостилась Любка Полянская, прикрывавшая лицо ладошкой и кидающая на Галю смешливые взгляды. Выглядела жена лесничего совершенно безумной – всклокоченная, со вставшими дыбом поседевшими волосами и в домашнем халатике, небрежно завязанном под грудью.
Паша двинулся вперед, потащив за собой и Галю. Тяжело переступив открытый подпол, он направился к краю стола, поближе к печке, в которой еле слышно потрескивали дрова. Галя с облегчением разжала уставшие пальцы – и Пашка, задевая вилами стены, печку и стуча черенком по чугункам, уселся на заскрипевший под его весом табурет.
– Садись, милая, – старуха ткнула тощим бледным пальцем на противоположный от Пашки край стола. – Про вилы свои забудь. Пашка их ребрами теперь намертво зажал. Надо было припасти железо – вот что тебе надо было. А ты, как я и думала, первого же голодного им ткнула. Теперь – только слушать.
– Девочка, – Галя посмотрела на Риту. – Я за ней. От вас мне ничего не надо…
Любка прыснула в ладошку, косясь то на старуху, то на Галю.
– Ведь она еще ребенок, – сказала вдруг Галя. – Зачем она вам? В ней и мяса немного…
– Мя-ясо, – протянула старуха. – Много ж ты понимаешь. Садись, говорю.
Позади раздался то ли всплеск, то ли глухой удар. Обернувшись, Галя увидела стоящую в дальнем углу высокую деревянную бочку, еле заметно подрагивающую от каких-то скрытых за ее толстыми стенками движений.
– Ты туда не смотри, – вновь заговорила старуха. – Она взгляд-то чувствует, даже через дерево. Может и в ответ посмотреть… А ты пока не потянешь… Мы тут с Любкой давно уже ее ворочаем да подкармливаем. Скоро выйдет уж…
– Что там? – Галя отвернулась от бочки и, переступив через раскрытый лаз в подпол, шагнула к столу. – Кто там ворочается? Где младшая дочь Полянских? Это она?
– Сначала сядь. – Старуха перестала улыбаться. – Поговорим немного…
Галя нащупала телефон Шушенкова в кармане. Работает ли он? Или дорога через это высохшее болото привела его в негодность? И если нет – то смогут ли ее здесь найти?
– Все равно ты ей уже ничем не поможешь, – продолжила старуха, видя, что участковая сомневается. – Говорю же – давно там сидит, дольше, чем тебе кажется. В бочке время-то по-другому идет. Придет час – сама увидишь, кто оттуда вылупится. И от тебя, родная моя, зависит, в какую сторону она жрать будет… садись, говорю!
Галя медленно опустилась на скамью. Лицо старухи было теперь прямо напротив ее собственного. Серое и высохшее, оно почти сливалось с заросшей паутиной стеной позади нее. И черные, изломанные узоры грязи на стене перекликались с древними глубокими и темными в неверном свете печи морщинами.
– Как тебе дом? – Старческие губы расплылись в усмешке. – Нравится? Я давно здесь живу… с войны еще…
– Кто ты? – спросила Галя.
– Я женщина. Мать. Сестра. Дочь. Как и ты. Как и все мы.
Любка вновь затряслась от смеха, затыкая рот ладонью и отворачивая от старухи лицо.
– Просто иногда… у нас всё это забирают, – продолжила старуха. – Подует войной – и ты уже больше не дочь. Приедет городской, выпьет лишка да разъярится по-пустому – и вот ты уже и не сестра ничья, – она наклонилась к Гале, положила сухую руку на деревянную столешницу перед ней. – А пройдет кто-то чужой через двор, с темными голодом в глазах – и ты уже больше не мать…
– Заткнись. – Галя сглотнула. – Про это ни слова…
Старуха убрала руку со стола, несколько раз кивнула, будто соглашаясь с чем-то, – и вновь откинулась назад.
– Говори не говори – а правду не укроешь. Мы слабы. Каждый, кто сильнее, может себе кусок нашей жизни оторвать. Растоптать, сожрать, закопать где подальше – а ты живи тем, что осталось. Сиди в доме, плачь, когда светло, – и кричи, как стемнеет. Ночь за ночью. День за днем. А когда так долго кричишь – кто-то обязательно да услышит…
Бочка позади опять дернулась, ударившись краем о стену.
– И кто… – Галя отвела взгляд от бочки. – Кто тебя услышал, что ты людей жрать стала?
– Сначала-то я услышала, будто бы там, – старуха ткнула пальцем вниз, – ползает кто-то. Открываешь днем – никого, и даже следов нет. А по ночам – звуки такие, будто бы мышь в соломе возится да бормочет по-звериному. А потом – и голоса различать оттудова стала.
– Откуда? – вырвалось у Гали. Лицо у нее стало очень бледное и недвижимое, будто бы на старых фотографиях.
– А оттудова, откуда и ты слышишь. – Старуха посмотрела вниз, за спину Гали, прямо на черноту открытого подпола. – Все оттуда идет, из землицы… Не мне тебе рассказывать. Ты ведь уже месяца два как с погребом-то говорить начала? Или раньше? Али пока только слушаешь?
Галя молчала и будто бы даже не дышала. Старуха несколько секунд глядела ей в глаза, а потом, будто что-то поняв, кивнула.
– Значит, пока только слушаешь… Ну вот и я слушала. Как мертвые со мной из подпола говорят. Только слов не разберешь. Голоса вроде – их, а слова чужие, непонятные. Иногда как всхлипнет или вздохнет по-родненькому – так хоть сама в подпол прыгай да в землю зарывайся… Я и прыгала. Руками вот этими вот, – она подняла с колен ладони и потрясла ими перед своим лицом, – землю сырую разрывала, чтобы до голосов этих докопаться. Просила, молила все… чтобы или откопать уже – или совсем оглохнуть. А откопала кое-что другое…
– Что откопала? – Галя уже не смотрела по сторонам, не отрывала взгляда от ее лица. – Что там было?
– Ро́сти, – старуха улыбнулась, будто бы извиняясь. – Думала, что поинтереснее скажу? Да нет. Обыкновенные ро́сти, какие у всех по подполам да по сараям по весне пробиваются. Только простые ро́сти из картошки тянутся, ее соками питаются – а эти черт знает откуда шли. Сначала один нашла – так чуть ли не могилу целую в подполе вокруг него вырыла. Метра на полтора из земли вытянула – а он все не кончался. Потом второй пробился. А дальше они уж строем поперли, и все толще и толще… Пока сквозь доски не проклюнулись. Тогда все и случилось.
Пашка вдруг резко, сильно ударил кулаком по столу. Галя, вздрогнув, посмотрела на него. Пашка склонил голову вниз и мотал ею из стороны в сторону будто пьяный.