Александр Матюхин – Колдовство (страница 38)
Почтальон посмотрел на меня, а потом налетел на Пирата и обволок его серым, пыльным, воющим. С лица Пирата слетела повязка, и на долю секунды я увидел второй глаз – красный, дерганый, дикий.
Я чувствовал себя ребенком, барахтающимся в водном шаре. Пытался встать на ноги, но не мог.
Это все морок, насланные кошмары…
Ко мне полз треугольник из кусков разных людей. Оторванная голова нумизмата смотрела через треснувшие стекла очков, дужки которых запихнули в глазницы.
Я запел первое, что пришло в голову: «Верит в глупые сны до сих пор детвора, жаль, что я к этим снам не причастен…»
Савдаки остановились. Лицо очкарика сморщилось.
Я попробовал пошевелиться, и у меня получилось. Сделал шаг, второй, третий, не спуская взгляда ни с трупного конструктора, ни с почтальона-призрака, который, словно гигантская личинка, закапывался в песок вместе со своей добычей, наполовину упрятанной в сумку.
Я пел.
Пел и отступал.
Единственное, что могло меня утешить, – делал я это медленно. И даже когда повернулся спиной к пустырю, не побежал.
Джип цвета хаки, огромный, сердитый, замер напротив подъезда Насти. Хлопнула дверца, и по ступенькам поднялся здоровенный детина с монолитом бритой головы и шеи. Таким не кричат: «Не впадлу трахать ее после меня?»
– Ты к кому? – ткнул вопросом, будто ножом, бритоголовый, архаичный, неуместный в сегодняшнем дне, как и альбомы с марками.
– Ни к кому, – ответил я, внутри все дрожало.
Он глянул на конверт в моей руке, который я бросил под ноги Пирату, но после нашел в сумке.
– Почтальон, что ли?
Я не успел ответить. Хахаль Насти хрюкнул-усмехнулся и повернулся к домофону. Набрал код и зашел. С металлическим вздохом захлопнулась дверь.
Я посмотрел на внедорожник, на оставленное опущенным на два пальца окно. Проветривает, не боится.
Если зачеркнуть старый адрес и написать новый, затем подойти к джипу и протолкнуть конверт в салон…
Или сжечь, как советовала Настя?
Пыльно выл ветер. Я стоял под козырьком дома, в котором провел первые годы жизни, глядя то на машину, то на карман ветровки с зажигалкой. Машина. Карман. Машина. Карман.
Вскоре взгляд остановился.
Российско-монгольскую границу я пересек в канун Нового года – цагаан сар.
Разрешение на въезд стоило десять долларов. Билет в Улан-Батор – немного дороже, но деньги у меня были. Я начинал работать, как только ступал на землю из машины, автобуса, поезда; брался за все подряд – на переезды и жизнь хватало.
По вагонам прошли пограничники и таможенники, поезд тронулся.
Из пустого купе я вышел в коридор. Станцию Наушки уволакивало в сторону, огни уменьшались, бледнели.
– Куда едете? – спросил монгол на сносном русском. Он ехал в соседнем купе.
– В Улан-Батор, – ответил я.
– В гости? Работать?
– По делам.
Монгол положил руки на подоконный поручень, обратил лицо к черному стеклу и кивнул:
– С Новым годом.
Я сдержался, чтобы не ответить на монгольском, поздравить с Белым месяцем.
– И вас.
Левая рука монгола потянулась ко мне. Попутчик смотрел в окно.
Пальцы шарили в воздухе. Мизинец расцарапал ладонь до крови.
Я шагнул в купе и закрыл дверь на защелку.
Руки-змеи, лица-маски – это цветочки.
В дверь застучали.
Или не цветочки? Вблизи монгольских лесов и гор савдаки становятся сильнее? Вдалеке от хозяина они были лишь злобными зверьками, способными покусать, но не убить. А почтальона, шуудан хургэгч, прежде чем сменить направление, я увел далеко. Во всяком случае, надеялся на это.
Удары не прекращались.
Сжимая в руке ритуальный нож, за который я выложил месячную зарплату маляра, но не был уверен в нем ни на миллиметр заостренной верблюжьей кости, я приоткрыл дверь.
– Скоро приезжаем, – сказал проводник и сунул в щель билет.
Я опустился на койку.
К черту обещания. Я только и делал, что бежал. И старался бежать в верном направлении. Я рос и умнел на бегу, учил монгольский, читал книги, собирал слухи и легенды.
Не храбрец, не охотник. В этом не было необходимости: охотились за мной.
Почему?
Мой скудный опыт знакомства с проклятиями научил одному: проклятия – это радиация. Вернуть, передарить или отвернуться – не получится. Что делать? Работать с источником.
Вагон проталкивался сквозь ночь. Мчал по стране, где поездам мешали стада диких коз, где пустыню Гоби топтали копыта верблюдов, где по-прежнему чтили маршала Жукова, где когда-то работал мой отец, человек, которого я не знал.
За время перманентного бегства я кое-что выяснил. В отличие от духов-помощников почтальон довольно медлительный. Целеустремленный, но медлительный. Можно уйти в отрыв и оставить задел.
Я должен попытаться его остановить.
Потому что поступил неправильно.
Потому что почти два года не видел маму.
Потому что боюсь услышать в трубке голос сводной сестры.
Потому что должен…
Попытаться. Погасить штемпелем «Монгол Шуудан» марки, которые восемь месяцев назад нашел в почтовом ящике халупы, что снимал в убогой болгарской деревушке. Разыскать аймак, в котором жила мама Насти, любовница отца. Отправить почтальона – шамана, в руки которого некогда попали бракованные марки, – в зазеркалье, нижний мир, или найти того, кто сможет в этом помочь.
Есть разговор к одному из лам.
«Где бог, там и черт». Меня устроит обратное.
Где черт, там и бог.
Ворожеи не оставляй в живых
Михаил остановился у обелиска с православным крестом на вершине. Синяя краска облупилась, обнажив ржавое железо. Памятник прятался среди берез, росших вдоль трассы. В грязной пол-литровой банке у подножия застыли искусственные выцветшие ирисы. Внимание привлекла фотография на памятнике. Мужчина, погибший на дороге, был запечатлен спиной. Вместо хмурого лица – плешивый затылок и ссутуленные плечи.
– Сырыми костями пахнет, – сказала Алиса. Михаил не заметил, как она подошла.
По трассе промчалась фура, за ней последовала «окушка».
Порыв ветра сорвал и закружил пыльную листву.
Хмурое октябрьское утро и впрямь пахло сырыми костями.