Александр Матюхин – Колдовство (страница 37)

Одна из самых старых почтовых служб в мире. Исток – в тринадцатом веке, создатель – третий сын Чингисхана. Конные курьеры, степь, ямские станции, эстафеты. Татаро-монгольские захватчики, Русь, почтовые дороги, распад Золотой Орды. Дальше. Девятнадцатый век, русские купцы, тюки с газетами и письмами. Дальше. Народная революция, помощь России, возрождение монгольской почты, МНР, первые местные марки. Серию миниатюр с буддийским символом Элдэв-очир печатали в Шанхае. Надпись «Монгол Шуудан» появилась в сорок третьем году. Через три года издали первые памятные марки, через восемь – первую монгольскую марку с портретом Ленина, через восемнадцать – первый сувенирный блок.

Я покрутился на кресле. Чтоб я так рефераты готовил.

До развала народной республики отпечатали уйму марок, посвященных успехам Союза на космической ниве, монгольско-советской дружбе, Ильичу и другим темам.

А еще несколько бракованных дурных марок, подумал я.

В две тысячи третьем компания «Монгол Шуудан» стала официальным государственным оператором почтовой связи…

И тут мои мысли прорвало: мертвый отец, проклятие, шаманы, духи-основатели, конверт, марки, пошли своему врагу, ужас в глазах Пирата… Пират… Черт! Ах ты паскуда!

Обувшись, я выскочил на лестничную площадку. Вернулся, глянул в зеркало, чтобы отвадить несчастье (глупость, но хуже не будет), схватил сумку, закрыл замок.

Из тамбура напротив пятился раком сосед-мент. Он тащил объемный пакет для строительного мусора, который не давал закрыться двери. На соседе была васильковая служебная рубашка, надетая шиворот-навыворот, и влажные плавательные шорты. На правой икре краснела рана или след от укуса. Я не видел его лица, только всклокоченные волосы и пунцовое ухо. Он выволок мешок из тамбура, уперся руками в колени, пробормотал: «Воскресенье, грешно убираться, но столько грязи», взялся за ручки-веревки и потянул – к лифту или мусоропроводу.

Неожиданно его левая рука вскинулась и потянулась в мою сторону, безумно шевеля пальцами. Сосед даже не повернул голову, словно понятия не имел о проделке конечности.

Мое обещание не убегать протянуло меньше суток.

Я следил за беседкой шахматно-шашечного клуба из-за теннисных кортов. Когда коллекционеры словно по команде стали собирать вещи, Пират запихал в сумку альбомы и поплелся за двумя пенсионерами.

Я шел по параллельной аллее, оборачиваясь на беззвучно скалившуюся шавку, что крутилась неподалеку последние два часа. С нижней челюсти псины свисали нити зеленой слюны.

Миновав калитку, пенсионеры свернули направо, к автобусной остановке. Отчим Насти поозирался и двинул налево.

За однополосной дорогой к парку подступали бесчисленные склады и автосервисы. Улица была пуста. Я вышел из тени ореха и ускорил шаг – лучшего места для беседы с Пиратом не найти.

Шавка ткнулась мне в ногу и немного прикусила, словно пробовала. Я вскрикнул, развернулся и пнул ее в бок. Пес отскочил, по-прежнему без какого-либо звука – лая, скулежа, шума дыхания, – и щелкнул пастью. Он вперил в меня красные гноящиеся глазки, затем бросился за Пиратом.

Тот заметил слежку, а теперь и погоню и прихрамывая побежал через дорогу. Следом шавка. Замыкал я.

За крайними складами возвышалось заброшенное здание бывшего лампового завода. На пустыре горбились кучи песка, щебня и строительного мусора. Отчим Насти – возможно, убийца моего отца – скрылся за самой высокой.

– Чего тебе надо?! – закричал он, когда я его догнал.

Псина куда-то делась.

– Здесь ваш адрес и фамилия. – Я потряс конвертом. – Это вы послали их моему отцу!

– Почему ты принес их? Ты его видел?

– Кого?

– Шуудан хургэгч, почтальона…

Он пятился. Я наступал.

– Рассказывай!

– Что… – Отчим Насти выглядел неважно: потный, бледный, трясущийся. – Что…

– Все рассказывай!

Его взгляд остановился на конверте. Кажется, теперь он узнал его.

– Слишком поздно! – Между губами Пирата вибрировали белесые нити. – Нельзя вернуть смерть! Срок вышел!

Он споткнулся о кусок трубы и повалился на песочную гору, едва не распоров ладонь об осколки водочной бутылки.

Я надвигался. Рок. Возмездие. Или перепуганный, непонимающий, злой третьекурсник машиностроительного факультета.

– Конверт… Твой отец видел марки?

– Нет, его открыл я.

Он бессильно сполз по склону, куда пытался забраться на четвереньках задом наперед.

– Хорошо, хорошо… Только убери их… Обещай, что уйдешь после того, как я расскажу.

– Хрен тебе, а не обещание.

Я навис над ним, и конверт с марками был моим клинком. В пролежнях между завалами сгущались тени.

– Что ты хочешь услышать? Что я работал с твоим отцом? Что он встретил другую женщину? Что я тоже ее любил, но она выбрала его? Что она забеременела, а он бросил ее и вернулся к вам? Что я забрал ее с Навчаа?..

– С кем?

– Так звали малютку, Настю… «Лист» по-монгольски… – Он заплакал, некрасиво, жалко. – Надо было остаться с ней в Монголии, нельзя было возвращаться в этот дом, где… Она увидела твоего отца и сломалась… Она перестала со мной разговаривать, даже на дочь не смотрела… – Пират посмотрел на меня с ненавистью и выхаркал слова: – Да, это я послал твоему отцу марки! Я ненавидел его! Но это она убила его, раз конверт запечатан… вошла духом, отравила собой… Они оба умерли!

– Значит… Настя – моя сводная сестра?

– Чего тебе еще надо?! – закричал он. С вершины кучи сыпались темные комья.

– Ты хотел убить моего отца! – Я швырнул в него конверт и поднял горлышко разбитой бутылки, точно не зная, что собираюсь сделать. Ударить его? Убить?

– Нет! Они не мои! – заверещал отчим Насти. – Не он вернул их! Так не считается!

Он смотрел не на меня.

На шавку, стоящую на вершине горы.

На песок, шевелящийся выше и справа. Выше и слева. Между ног.

Глаз Пирата выкатился.

– Нет… нет…

Из песка выкопалась рука. Короткий, синий от тюремных наколок удав подползал к лежащему на спине человеку.

Я выронил розочку и шагнул назад.

Барханчик левее головы отчима Насти провалился внутрь, родив голую ступню, затем голень, оканчивающуюся серой бахромой из кожи и мышц. Обрубок извивался, будто не мог определиться с направлением. Я узнал след от зубов на икре, а потом меня вырвало.

Кто-то позвал Пирата по имени. Кто-то со степным ветром в глотке.

Отчим Насти перестал метаться взглядом между частями человеческих тел, которые выбрались из песка, и с мольбой в глазах посмотрел на меня.

– Помоги…

Продолжая пятиться, я сплевывал кислые сгустки.

Кто-то приближался.

– Кто? – спросил я одними губами.

– Почтальон, – ответил он. – Мертвец. Шама…

Песчаный холмик между ног Пирата вдруг взорвался серым облаком, из которого выпрыгнула другая татуированная рука вчерашнего зэка.

Она впилась Пирату в лицо. Тот заверещал, судорожно, беззвучно, будто подражая псине, которая теперь спускалась по насыпи с головой очкарика в зубах. Рот нумизмата открывался и закрывался.

Я чувствовал, как отмирает мое лицо, кожа и мышцы, а под ними огненными петлями пляшет страх. Беги, сказал я себе, но вместо этого перестал отходить назад. Вбил ноги в землю и мусор: солдат Урфина Джюса, на которого не хватило порошка.

Из-за горы гравия появилась изломанная фигура.

За пустырем тянулись бурые вены железнодорожной колеи. Я видел их сквозь приближающегося призрака. На костюме шамана был изображен человеческий скелет, между ребер и костей пестрели лоскутки, ленточки, мешочки, камни. Воздух звенел от дрожи колокольчиков, пришитых к наконечникам стрел и трубочек. Они спугнули накинувшихся на Пирата духов-помощников: руки и нога отползли от содрогающегося тела и соединились в треугольник, в центр которого собака опустила голову очкарика.

Из носа и рта призрака сочилась кровь. Из глаз тоже, черных, злых. Когти на длинных руках росли наружу – кривые стальные крючки. На плече болталась старая кожаная сумка, распухшая и потертая. Сумка шевелилась. За чутгуром на веревке волочился череп лошади.