Александр Марков – Ораторское искусство (страница 20)

Как бывает в жизни, когда люди, исполнив необходимые хозяйственные дела, задумываются о чем-то более высоком и менее привязанном к насущным нуждам, так после изобретения и должного упорядочения искусств, призванных удовлетворять настоятельную и острую необходимость, в человеческом уме зародилось желание понемногу подниматься ко все более прекрасным вещам: сила нашего духа не может успокоиться, и, как говорит поэт, пищей ей служит труд. Таким путем была изобретена математика и философия природы, образованы государства и написаны законы, которые, тоже очень облегчая жизнь, вызваны все же не такой острой необходимостью, какая заставляет людей рыть, пахать, перекапывать землю и совершать другие земледельческие работы, или стричь, прясть, ткать шерсть, или строить дома – все то, без чего нельзя и дня прожить. Чем больше искусства занимались высокими предметами, чем меньше – повседневными телесными нуждами, тем они считались почетнее, а их наставники – тем достойнее звания мудрецов, ибо согласное мнение всех людей постановило, что относящееся к душе прекраснее, чем служащее телу, и эта оценка как бы встроена в человеческую душу и запечатлена в ней наподобие некоего врожденного знания. Тело, на манер животных, занято только настоящим, забывает о прошлом, не заботится о будущем; наоборот, душа при своей близости к Богу помнит о прошедшем и возвращается к нему для успеха в будущем, откуда старая поговорка, что предусмотрительность – дочь памяти и опыта[43].

У Вивеса впервые появляется идея заказчика и исполнителя искусства, в том числе ораторского: не свыше, по небесной заботе о человечестве, возникает искусство, но благодаря социальному заказу. Толпа не способна к красноречию, но она понимает, что она не выживет без экспертов. Поэтому она готова платить немалые деньги тем, кто научит различным искусствам, чтобы понять и замысел Творца, и свое место в мире и тем самым сделать цивилизацию осмысленной.

Для Вивеса нет стены между математически-инженерным и словесным искусством. Ведь и то и другое создает инфраструктуру управления: математики рассчитывают, чтобы механизмы правильно работали, а ораторы улучшают нашу речь, делают ее выразительной и чистой, так что строителями и инженерами становится легче управлять. И те, и другие пользуются письменностью: инженеры – чтобы их искусство было зафиксировано в правильных формулах, к которым можно всякий раз обратиться для починки механизмов, ораторы – чтобы как можно большее число людей научилось ремеслу словесного управления исполнителями. Не все могут учиться очно, некоторым надо учиться по книгам. Так повелось со времен древнейших цивилизаций, у которых существовала своя письменность:

Материя, орудия, применение всех этих искусств даны и установлены через природу Богом, высшим творцом. Но бедный силами и светом человеческий разум с трудом вникает в них, и если бы его не гнала острая нужда, человек был бы самым жалким и безобразным созданием в мире. Жизненные потребности с самого начала вонзили в него свои шпоры, а лучше сказать, свой кинжал, заставив его бодрствовать; в самом деле, если в нужный час человек задремлет, он рискует уже никогда не проснуться. При этом каждый не только трудился, погоняемый нуждой, над тем, в чем ощущал прямую потребность, но и просил помощи у людей, от которых мог ожидать какого-то содействия; многих, кого толпа считала умнейшими, приглашали и привлекали огромными наградами, лишь бы они потрудились над искусствами, служащими общему благу, а платой за труд были и деньги, и слава, и почести, и благодарность отдельных людей и всего общества. Недаром египетские жрецы много занимались математикой: весь Египет крайне нуждался в геометрии из-за разливов Нила, каждый год смывавшего границы полей[44].

Главная задача оратора, согласно Вивесу, – манить ум обещанием наслаждения. Ум человека от природы изобретателен, человек может создавать множество новых механизмов и прочих облегчающих жизнь вещей. Но обычно мы изобретаем мало, потому что жизнь кажется нам скучной, однообразной, приводящей в уныние. Риторика остроумием фраз и суждений показывает, что жизнь может и должна стать веселой, необычной, ловкой. Что изобретать – это не какое-то исключительное непонятное занятие, а просто единственная разумная самореализация нашего ума.

Изобретать наяву, в нашей дневной жизни, так же естественно, как видеть сладостные сновидения. Всегда нас услаждает что-то неожиданное, неожиданный поворот дел, прикосновение счастье, возбуждение от необычного решения – и изобретательство как жизнь ума дарит нам не случайное, а устойчивое наслаждение. А оратор обосновывает в речи на любую тему, что этого наслаждения не могло не быть. Оратор ставит печать законности на это наслаждение, когда рассуждает о том, что речь и социальная жизнь имеют устойчивые законы и эти законы приятны, а не просто полезны:

Выдающиеся таланты в возвышенном и благородном душевном движении решили, что если они видят яркий свет в своем сердце и наделены проницательной силой ума, то им не присягало растрачивать столь великое благо на какую бы то ни было другую деятельность, кроме исследования и постижения прекраснейших предметов, способных служить наибольшему числу людей. Итак, все с чудесным рвением устремились к одной цели, ободряемые неким светом, как бы водителем в пути, по которому каждый шел в своих поисках, полагаясь сначала на смекалку и предприимчивость, потом на старанье и ученье, помогавшее развернуть все способности души и разума.

Этим светом служила мощь и проницательность ума, помогавшая угадать направление движения; смекалка была родом науки о том, как выходить из теснящих обстоятельств и затруднений, когда надо, опираясь на достигнутое в простом, разобраться в сложном предмете; старанье помогало продвигаться вперед и ближе подступать к намеченной цели. Это можно наглядно представить в таком образе: старанье есть душевная напряженность, как бы бодрствование, а противоположное, расслабленность, есть сон; бодрствование – забота, усидчивость, труд. Ум, наделенный и вооруженный смекалкой и остротой, – изобретатель всех наук и искусств; но старанье и опыт ему очень помогают, потому что благодаря старанию он, как некий мореплаватель, может и продвинуться дальше и открыть больше из того, что раньше было далеким и скрытым. Старанье оттачивает и изощряет лезвие ума и делает ловкость и смекалку все более послушными человеку; не зря о стоике Клеанфе говорили, что он заострял тупость ума ученьем и усердием, как точильным камнем. Итак, хотя сила и быстрота ума – дар природы, ум переходит к действию, когда его или толкают старание или нужда, или увлекает наслаждение, или захватывает восхищение величием и красотой предмета, причем тайное наслаждение и здесь его тоже ждет, если он сумеет проследить причины великих явлений. Затем влечет его и желание славы или денег и, наконец, питает и поддерживает надежда на завершение труда[45].

Как мы видим, Вивес был не против и материальной мотивации ораторского творчества. Но для него все мотивы наслаждения – общечеловеческие. Как и Эразм Роттердамский, Вивес считал, что женщины не хуже мужчин могут освоить все науки. Но он пошел даже дальше и считал, что женщины не хуже мужчин могут создавать науки, могут быть философами не хуже мужчин. Вероятно, после Пифагора никто так не чтил философские способности женщин, как Вивес. Но также Вивес признавал, что моду на искусство создает власть, у него впервые появляется и понятие интеллектуальной, или художественной, моды. До этого говорили просто о прогрессе искусств, как Данте, но не о случайных поветриях, определяющих при всей своей случайности все лицо эпохи:

Скажем, красноречие расцвело всего более в свободных республиках, в Афинах и в Риме, где оно было верной ступенью к высшим почестям и власти. <…> Когда государь бывает любителем того или иного искусства, в его правление все им начинают заниматься: при Александре было много военных, при Августе не было человека, который не кропал бы стихов, во времена Нерона по городам ходили певцы, скоморохи и кудесники, Адриан превратил всех в любителей древних писателей. В Риме в понтификат папы Льва весь город звенел песнями, при Юлии – оружием[46].

В конце концов Вивес признает прогресс в литературе и ораторском искусстве, так же как и в других науках. Древние, особенно классические греки, смотрели на мир слишком юными глазами, увлекаясь его разнообразием, поэтому у них было так много разных философских школ, методов, постоянных споров друг с другом. Аристотель был в каком-то смысле ребенком, которому все интересно. Тогда как сейчас развиваются опытные науки, развивается и ораторское искусство, потому что людям уже не интересно примирять враждующие философские школы хитроумными толкованиями. Им нужно прямое и очевидное слово; и его могут дать ораторы, читающие не только Цицерона и Вергилия, но и современную литературу:

Иногда говорят, что искусства совершенствовались до некоторого времени, а потом началось их падение, и поэтому мы должны читать и перечитывать только писателей эпохи расцвета. Но как о них судить, если считается зазорным даже прикасаться к другим? Я тоже вовсе не отрицаю за древними высокий ум, большой опыт и усердие исследователей и наставников, стремившихся в самом ясном виде передать свои знания потомству; но плохо думают о природе люди, полагающие, что ее истощили первые или вторые роды. Почему они не верят, что сами, постаравшись, могут чего-то добиться? Самое простое и незатейливое искусство таит в себе бесконечные возможности, способные вечно занимать умы. Новые тоже добились немалого, кое в чем оказались точнее, во многом достовернее древних, тем более что те, развлекаемые многообразием мира, оставляли в небрежении точное знание о некоторых предметах. Новый опыт показал, что дело часто обстоит не так, как опыт того времени подсказывал Гиппократу, Аристотелю, Плинию и другим таким же знаменитым мужам[47].