Александр Манахов – Тьма во мне (страница 17)

Я улыбнулся и сел за стол. Подняв серебряный колпак, я обнаружил в глубокой чашке пшенную кашу с молоком и медом, которая, правда, уже остыла, затем взял себе несколько ломтиков хлеба, обжаренного в яйце. Из напитков был сильно разбавленный яблочный сидр.

– Довольно о развлечениях Миранды. – Воскликнул Редерик. – Вчера у нас совсем не было времени поделиться друг с другом впечатлениями. Понравилась ли тебе библиотека?

Мои впечатления. С чего бы начать? Сначала на меня напала целая орда голодных теней, затем стеклянные глаза смотрели так, будто хотели уничтожить, затем недобрый голос приказал мне убить кого-то, а затем я и сам чуть не умер, пойдя за призраком матери.

– Понравилась, не то слово! – Ответил я. – А где Миранда?

– Не знаю. – Рассеяно пожал плечами Рик.

– Она что, даже не спускалась к завтраку? – Удивился я.

– Спускалась, конечно. – Отозвался Рик, кладя яблочный огрызок на тарелку. – Всех извела своею примеркой. Но уже ушла.

– К счастью. – Закончил за брата Ториэн.

– А куда, не сказала?

– Вроде, нет.

– Разве? – Задумчиво спросил Ториэн, не отрывая взгляд от книги. – А, по-моему, она сказала, что собирается погулять возле южной стены замка.

– Почему именно там? – Удивился я.

– Кажется, она хотела посмотреть на строительство арены для турнира. – Все также отстраненно сообщил Ториэн.

– Вот, как? – Наивным, каким мог сказать только он, голосом выразил свое удивление Редерик. – Не думал, что ей это интересно?

Ториэн пожал плечами.

– Иногда, мне кажется, она интересуется всем подряд, без разбору.

– А Хьюго? – Зачем-то спросил я.

– Он… тоже ушел и точно не сказал куда. – Ответил Редерик. – Тебе он нужен?

– Нет. – Сказал я, доедая последнюю гренку и допивая молоко. – Он мне точно не нужен, просто спросил. Ладно, пойду, тоже пройдусь возле южной стены. Быть может, встречу Миранду. С тех пор, как вы приехали прошло уже два дня, а я так до сих пор и не видел ее.

– Эл, – окликнул меня Рик и бросил мне сочное яблоко из корзины, – это тебе в дорогу.

Я поймал налитый плод налету, благодарно улыбнулся и вышел из зала, надкусив сочную мякоть. Яблоко оказалось зеленым и кислым, но я с удовольствием продолжил его грызть.

Ворота замка были обращены на север, мне пришлось обойти всю крепостную стену снаружи, чтобы попасть на южную сторону. Свежий воздух пах душистыми травами, полуденное солнце, что удивительно, не палило, а нежно касалось кожи. Даже отсюда было хорошо видно, как народ готовится к празднику. В город съезжались бродячие артисты и рыцари со всей округи, желающие принять участие в турнире. Юго-западнее замка, на невысоком пологом холме, полным ходом шло строительство ристалища, окруженного посадочными местами. Над ними на высоких шестах были натянуты разноцветные полотняные тенты. Каждый год эту площадку возводили заново, а после праздников разбирали. В некоторых странах турниры могли даваться по нескольку раз в год, и поводы для их проведения были самыми разными: будь то чья-нибудь коронация, рождение наследника, свадьба или обыкновенное желание развлечься. Мой отец не мог позволить себе такие расходы слишком часто, а потому у нас состязания проводились один только раз в конце лета, после уборки урожая, пока погода позволяла устраивать игрища на открытом воздухе. Зато, если отец и брался за устройство праздника, то старался организовать все наилучшим образом. В наших краях холодает рано. Частые дожди начинались уже в первой половине осени и продолжались с короткими передышками вплоть до прихода зимних морозов. А потому в остальное время деревянная арена была бесполезна, и дерево ее могло попросту разбухнуть и сгнить за довольно короткий срок. Куда выгоднее было разбирать ее и держать в сухом месте до наступления следующего турнира. А если что-то и портилось, то восстанавливать приходилось лишь малую часть.

На ристалище проводились состязания в стрельбе из лука, битвы на мечах и на копьях, последние считались особенно интересными. Два всадника с разбегу должны были ударить друг друга тупыми копьями, и за точные попадания присуждались очки. Но главной задачей было, конечно же, выбить противника из седла. Эта часть турнира была яркой демонстрацией военной силы и ловкости. Другие же виды состязаний были уже не столь значимы и не так ценились зрителями.

Турнир был делом добровольным, но для меня, королевского сына, он становился повинностью, которую мне предстояло исполнить по достижении шестнадцати лет. Мне полагалось участвовать хотя бы в одном виде соревнований, и по окончании турнира, если я, конечно, смогу одержать победу, меня должны посвятить в рыцари, как это в прошлом году произошло с моим братом. Стрелять из лука я умел безукоризненно, однако этого мало, чтобы снискать одобрение отца. Не таким уж замечательным я был фехтовальщиком, но теперь думал записаться в состязания на мечах, лишь бы только избежать боя на копьях, самого опасного из всех поединков. Никогда не признался бы вслух, что боюсь, но я боялся. Сколько рыцарей нашли свою гибель, упав с коня. Тупые наконечники копий не могли ранить смертельно, но удар ими способен нанести увечья, от которых люди умирали куда медленней. Уж лучше сразу сломать себе шею, упав с коня, чем страдать несколько дней перед тем, как все равно испустить дух. Доспехи защищали, но не могли уберечь от роковой судьбы.

Мое телосложение не годилось для такого рода испытаний. Нужно быть крепким, сильным и выносливым, как мой брат, чтобы удержаться в седле и вытерпеть удар несущегося на тебя копья. В худых людей, как я, попасть сложнее, но если уж попадут, то выбьют из седла сразу же, а какими страшными последствиями может закончиться такое падение, я и думать не хотел.

Очень надеюсь, что отец и в этот раз будет ожидать победы от Хьюго. Пусть мой брат побудет для меня тем щитом, за которым я смогу спрятаться от отцовского и всеобщего внимания. Пусть он будет на виду, пусть он получит эту победу, которая мне без надобности, ибо я не хочу разбиваться вдребезги, в попытках что-то доказать нелюбимым людям. Миранда? Победить ради нее или бесславно погибнуть ради нее? Какое счастье этим я ей доставлю? Нужна ли ей моя победа или поражение? Хьюго сказал бы, что я рассуждаю, как трус. Пусть так, но страх порой не затмевает разум, а проясняет его, и мне думалось, что я вижу все куда чище других, рассуждаю, как человек разумный, как человек, который не хочет рисковать жизнью и здоровьем, когда нет действительной опасности, ради увеселения глупой и падкой на всякую жестокость толпы.

Миранда действительно была на углу южной и западной стен, стройная и статная, сама как одинокая башня. Зеленое, цвета надежды, платье с короткими рукавами обнажало ее тонкие белые руки, которыми она все поправляла свои густые волосы, подхваченные летним ветром. О, как бы я хотел быть этим ветром, и вот также играть с ее чудными темными распущенными волосами.

«…И птицы, и травы, и воды,

Теперь нам родня.

С тобою мы дети свободы

Под куполом дня.

Встречая прозрачное утро

И ясные дни,

Мы, слившись с природой, как будто

На свете одни.

И в прошлом оставив тревоги,

Ни ночью, ни днем

Мы с нашей счастливой дороги

Уже не свернем.

Пред чувствами нынче ликуя,

Хоть чувства тихи,

Но все их теперь облеку я

С любовью в стихи!»

Лишенный дара сочинять стихи, я готов был декламировать ей чужие, лишь бы донести свою любовь. Но всякий раз страх возобладал над решимостью и стискивал мое горло, лишая возможность петь. Стоя спиной ко мне, она глядела на равнину, туда, где в окружении зеленых лугов и золотых полей, частично убранных и бугрящихся высокими стогами, на одном из холмов возводилось ристалище.

Я подошел к ней сзади, бесшумно, как научил меня лес, и положил руки ей на глаза. Она вздрогнула, но не стала отнимать моих ладоней от своего лица. Даже не глядя, я почувствовал ее улыбку.

– И кто это может быть? – Весело прощебетала она.

 Я только промычал в ответ. Она разомкнула мои руки, ловко, словно кружась в танце, развернулась и… обомлела. Ее лицо вытянулось в изумлении.

– Элиндер? – Воскликнула она. О, какой же красивой она была, и красота ее не казалась чрезмерной, приторно-сладкой, какую часто ищут мужчины в молодых девушках, а поэты воспевают в балладах, которые я, порой не мог слушать без смеха. В ней не было ничего от тех ангельских описаний, которые я так часто встречал на страницах старинных любовных историй. Ее волосы не золотились, лицо не пленило своей мягкой округлостью, ее красота не сияла и не ослепляла всех вокруг. Она была сдержанной, таинственной, неуловимой и благородной. Это красота не сверкающих наглой белизной алмазов, но изумрудов, как бы поглощающих солнечный свет, уводящих его в неизмеримые темные глубины. Черные и густые, как ночь, волосы делали ее лицо, с этими бледными высокими скулами, прямым носом, несколько резкими чертами, еще выразительней. Она имела сходство и с Хагамаром, и с Ториэном, но, что удивительно, и с Редериком тоже, как бы объединяя всю свою родню. Потому лицо ее было волевым, и за ним чувствовался сильный, даже упрямый характер. Она выглядела чуть старше своего возраста, чуть опытней, чем была на самом деле, словно уже переступила порог своего детства и превратилась в молодую женщину. Она была ровесницей Хьюго, и потому рядом со мной смотрелась несколько странно, тем более что я, как раз наоборот, выглядел младше своих лет. Зрительно меж нами, как пропасть, словно пролегла большая разница в возрасте, хоть на самом деле она была всего лишь миражом.