Александр Малышев – Мой друг Стикман (страница 1)
Александр Малышев
Мой друг Стикман
Глава 1 Знакомство
Это началось на улице.
Я прогуливался после школы — шёл в никуда, как обычно хожу в никуда, когда не хочется домоиы , — и увидел стикмана.
А рядом — тех троих с нашего двора.
Они его мяли. По-настоящему мяли, как мнут лист бумаги: схватили за руку — он из палочек, схватишь за палочку — и вся рука сминается в комок. Стикман разгибался. Медленно, старательно, как расправляют помятую скрепку.
Ничего не говорил. Просто терпел.
А потом один из них достал маркер.
И нарисовал ему на голове — на этой круглой белой голове — фингал. Синий, жирный, как настоящий. Все заржали. Я тоже заржал. Не буду врать: я стоял и ржал вместе со всеми. Как все.
Стикман собрал свои бумажки — он всегда при себе что-то носит, какие-то бумажки, я ни разу не видел, что там, — и пошёл дальше. Со фингалом. Со смятой рукой. Молча. Тут мне стало стыдно. Я не знаю, почему именно тогда, а не раньше. Может, потому что он прошёл мимо меня, и я увидел его вблизи: бумага мятая, маркер на голове — а он идёт.
Ищет, кому помочь. У него, наверное, сегодня был план: кому-то помочь. И эти трое — они в этот план не влезли.
— Эй! — крикнул я. — Эй, стой!
Он не остановился. Я догнал его и пошёл рядом. — Меня зовут Артём. Я учусь в школе номер сто сорок три. А тебя как зовут?
Он молчал. Может, не умеет говорить. Может, не хочет. Он просто шёл и смотрел по сторонам — и я не знал, что он ищет. Кого-то, кому помочь?
Или кого-то, кто не ударит?
Про стикманов я расскажу, пока мы шли. Никто не знает, откуда они. Честно. Они просто пришли в наш город — как будто из ниоткуда. Говорят, их нарисовал какой-то волшебник волшебным посохом. Говорят, они сбежали из чьей-то тетрадки. Говорят, они были тут всегда, а мы просто начали их видеть. Никто не знает. Что известно точно — так это то, что они добрые. Не как в мультиках добрые, а понастоящему: из воды вытащат, кота с дерева снимут, бабке сумку донесут, заблудившегося доведут до дома. И просят ничего. Совсем ничего.
А люди над ними издеваются.
дети — ради забавы. Взрослые — «чтобы не наглели». Все — потому что им можно. Они не ответят. Они же нарисованные. Их, может, и не жалко даже — так люди говорят. А они терпят. И всё равно помогают. И вот это мне не нравится. Не то что они помогают — а то, что им за это делают. — Так тебя как зовут? — спросил я ещё раз.
Он молчал и шёл.
Тогда я остановился. Встал перед ним — расставив руки, как на физкультуре в игре в салки. Он постоял, посмотрел на меня — я не знаю, есть ли у него глаза, но смотрел он точно, — и попытался обойти. Я не дал. Снова встал. И не собирался отступать, честно. А потом я вспомнил про фингал.
У меня в кармане был ластик. Обычный, школьный, серый — он у меня всегда с собой, потому что я рисую и много стираю. Я достал его, подошёл вплотную и аккуратно — как стирают нечаянно поставленную кляксу — стёр фингал с его головы.
Синяя полоска маркера свернулась в крошки и осыпалась на асфальт.
Голова стала чистой. Белой. Как у всех.
— Вот какой красавец, — сказал я.
Он посмотрел на меня. Я готов был поклясться, что он смотрит на меня — не сквозь, а прямо на меня. Секунду. Может, две.
А потом пошёл дальше. Помогать этим злыдням.
И вот тут мне в голову пришла идея — такая простая, что я сам себе удивился. У стикманов всех лица одинаковые. Палки, круг, всё одинаковое. Как я его найду завтра? Как узнаю, что это он, а не другой?
Я догнал его снова — в третий раз за день, — достал из рюкзака ленточку. Оранжевую, от наклейки с тетрадки, длинную. И, пока он стоял — а он остановился, он меня слушал, я это понял даже тогда, — повязал ему на ногу. На эту тонкую палочку-ногу. Завязал бантиком, как умею.
— Теперь ты мой, — сказал я. — Оранжевый.
Если никто не сорвёт.
Он постоял. А потом побежал — бумажные ноги бегают смешно, как циркуль, — через двор, через дорогу, туда, где какой-то пацан, кажется, тонул в ручье. Спасать. Опять.
Ая пошёл домой.
Уже на углу своего дома я оглянулся — в последний раз за день.
двор был пуст. Никого. Только у детской горки стоял он — маленький, белый, с оранжевой лентой на ноге. И держал на руках мокрого пацана.
И на полсекунды — я готов поклясться — он обернулся.
На меня.
Может, показалось. Может, нет.
Глава 2 Спасение дома я попросил у мамы питомца. — Собаку? — не отрываясь от кастрюли, спросила она. — Ну... не совсем.
— Кота?
— Не совсем, — сказал я и приготовился.
Может, стикмана?
Мама выключила плиту. Медленно. Так, как выключают плиту, когда разговор становится серьёзным. — Нет.
— Но почему? Собаку нельзя, кота нельзя, стикмана нельзя...
— Потому что стикман — не питомец, Артём. Это... это живое существо, если верить тому, что они делают. А живых существ не заводят в коробке из-под ботинок. — Я не в коробке! Я бы его...
— Нет, — сказала она окончательно. И потом, уже в дверях моей комнаты, когда я уже надулся и отвернулся, тихо добавила: — Мы посмотрим. Может быть. Потом.
«Потом» — это взрослое слово, которое значит «нет», но вежливо. Я это знал. Но всё равно какое-то время был счастлив. Утром в школе я искал своего.
Стикманы были везде. В столовой один помогал поварихам — таскал кастрюли, нарезал овощи, двигался между столами с подносами. Руки у него — палочки — держали огромную кастрюлю двумя пальцами, и это выглядело смешно и привычно сразу.
Повариха поставила таз — мимо него. Просто мимо, не глядя. Вторая тоже. Никто не сказал ему «спасибо». Ни-кто. Он таскал, резал, носил — а его не было. Как мебели.
Я всё искал ленточку. Оглядывался на переменах, смотрел на ноги — на эти тонкие палочки-ноги, среди которых должна была быть одна, оранжевая. Не находил. К обеду я уже не мог сосредоточиться на математике — в тетради у меня вместо примеров рисовались круги с палками.
Своего не было.
А по дороге домой я увидел то, о чём расскажу, но мне самой этого стыдно.
У открытого окна первого этажа, прямо на лавочке, сидел мужик. Пиво в руке, семечки в кулаке. Рядом с ним стоял стикман — не мой, чужой, ОбЫЧНЫЙ, белый. Стоял и смотрел на дорогу. Может, ждал, когда мужик закончит — и что-то ему поможет донести. Они же всегда помогают. Всегда.
Мужик лузгал семечки. И плевал шелуху ему на голову. На белую круглую голову — шелуха падала сверху и прилипала, а он лузгал и лузгал, и смеялся. И говорил что-то. Я не слышал слов — но по тому, как он показывал пальцем, как кривлялся, я понял: он не рассказывал стикману что-то смешное. Он его стыдил. Стикман стоял и впитывал. Как бумага
впитывает воду — без сопротивления, всем собой. Не уходил. Не отворачивался. Стоял.
А потом мужик вытащил фломастер.
Розовый.
Он нарисовал ему на груди — на белой плоской груди — топик. Женский. С вырезом. Дорисовал грудь — там, где её у стикмана нет и быть не может. Дорисовал юбку. Всё это — по живому, прямо по белому телу, и линия ложилась розовым, ядовитым, как рана.
— Вот те порция, девочка! — заржал мужик. — Танцуй теперь!
Стикман стоял. В розовом. С семечками на голове.
И я смотрел на это.
И не стал ничего делать.
Я вспомнил вчерашний день — ластик, фингал, ленточку. Я вспомнил, что умею. У меня же ластик с собой. Я мог подойти и стереть. Я мог встать перед ним, как вчера.
Мог. И не подошёл.
Потому что мужик был взрослый. И большой. И пьяный. И я вдруг очень ясно подумал: если я подойду — фломастер достанется мне. И я пошёл дальше. домой. Быстро, не
оборачиваясь, и чем быстрее шёл, тем сильнее было ощущение, что розовый фломастер рисует что-то и на мне.