Александр Малькевич – Несломленные (страница 9)

«Это была спецмиссия. Не обычная стройка. Мы работали при воинских частях, в закрытом режиме. Все решалось на месте, быстро, точно. Там ты действительно учишься отвечать не словами, а делами. Там проверяют не звания, а компетенцию», – говорил он мне в интервью. Условия были непростыми: другая страна, другая культура, совершенно иная среда.

«Когда я приехал, оказалось, что никто из местных не говорит по-русски. Я начал учить монгольский. За знание языка даже доплачивали 20 процентов. Но не в этом дело. Просто иначе невозможно было работать. Надо было понимать людей», – вспоминал Сальдо. Он работал без переводчика, сам решал технические вопросы, налаживал взаимодействие на стройке. Этот опыт дал ему многое. Он научился ориентироваться в нестандартных ситуациях, быстро принимать решения, брать ответственность. «Там ты понимаешь, что не важны твои дипломы. Важно, как ты держишь слово. Как умеешь организовать работу. Как относишься к тем, кто рядом. Уважение рождается не по званию, а по делу», – говорил он спустя годы.

Вернувшись из заграничной командировки, Владимир Сальдо продолжил работать в строительстве. Он не просто возглавлял объекты, он заново собирал Херсон по кирпичику. Речь шла не о кабинетном управлении, а о реальном включении в каждую деталь: от прокладки коммуникаций до озеленения дворов. Он сам нередко выезжал на место, общался с рабочими, находил решения там, где все, казалось, стояло.

Когда в начале 2000-х возникла идея идти в мэры, он не колебался. «Я не умел красиво говорить. Но умел делать», – скажет он позже. Кандидатура Сальдо тогда воспринималась как неожиданная – он шел не от партийных структур, а от практики. «Мэр – это политик, естественно, потому что его не обходят стороной политики местного уровня, который обязан находить общий язык со всеми. Это кроме того, что он еще обязан уметь управлять городским хозяйством», – объяснял он.

Для него мэр – это не кресло, а инструмент работы. «Профессия – это когда человек, если берется за дело, то он этим делом занимается с полной самоотдачей, самозабвенно и на результат». Он не уехал тогда, когда уезжали даже те, кто громко обещал остаться. «Если бы я уехал тогда – я бы предал сам себя. А я не из таких», – говорил он, вспоминая события, когда над городом уже звучали минометы, а на дверях властей рисовали мишени. Он остался. «Меня, конечно, много, как и любого мэра, критиковали. Но самое для меня было бы обидное, если бы меня критиковали за лентяйство и за безделье», – честно признавался он. А уважение к нему формировалось из реальных дел.

Я хорошо помню, как однажды в очереди за гуманитарной помощью пожилая женщина сказала: «Да он еще в двухтысячных нам детскую площадку делал, я ж сама голосовала!» В этот момент стало ясно – речь не о политике. Речь о конкретных делах, которые помнят.

Когда в 2002 году Владимир Сальдо пришел в мэрию (возглавил ее!), Херсон был в упадке. «Город был в таком забвении, в далеком-далеком. Он считался как бы тупиковым, недоразвитым. На него особо внимания не обращали, больше смотрели на промышленные центры», – вспоминал он. Улицы были в трещинах, здания серые и потертые, освещение почти отсутствовало. Все говорило о запущенности. Вместо громких заявлений он начал с самого простого – инфраструктуры. Его подход был инженерным: не сверху вниз, а снизу вверх. Сначала свет. Потом схема движения транспорта, канализация, детсады, дворы.

Для него работа мэра была не про внешнее. А про то, чтобы жил город. И чтобы он был цельным: «Улица Пугачева – не хуже центра. А Порт – такой же Херсон, как и Ушакова». При нем пошла реформа ЖКХ не из кабинета, а из разговоров с людьми. Он открыто работал с теми, кого обычно игнорировали: «Я не командую сверху. Я спрашиваю тех, кто здесь живет. Они мне подскажут. А я помогу реализовать». Его союзниками стали старшие по домам, дворники, активисты, совет ветеранов. Не просто как формальные участники, а как настоящие партнеры. Запустили конкурсы между районами не ради наград, а чтобы люди почувствовали, что от них многое зависит. «Когда ты видишь, как ребенок поливает клумбу, которую вчера сам посадил, ты понимаешь: что-то мы делаем правильно».

Появились цветники, расписанные заборы, новые маршруты. Город начал меняться. Одним из самых показательных решений первых лет стало «возвращение Потемкина».

«Памятник в Херсоне Потемкину был еще с 1836 года. Это была работа известного скульптора – между прочим, украинского происхождения – Ивана Мартоса», – напоминал Владимир Сальдо. Он подчеркивал: эта скульптура стояла в ряду других шедевров Мартоса – памятников Минину и Пожарскому в Москве и дюку де Ришелье в основанной им Одессе. Их объединяло не оформление, а идея: «любовь к своей Родине». Возвращение памятника стало настоящей проверкой. В адрес мэра поступило письмо от 13 националистических организаций, где говорилось: «Зачем нам нужен в городе еще один идол? Неужели Херсону необходимо место поклонения и проведения культовых оргий антиукраинских сил?»

Ответ Сальдо был спокоен: он не вступал в публичную полемику, не делал резких заявлений. Он сделал то, чего от него не ожидали, инициировал общегородской референдум. «Тогда все жители Херсона, более 90 %, высказались за то, чтобы памятник был восстановлен», – рассказывал он в теленовостях.

Киев постоянно урезал бюджет, пытался продавливать нужные решения, требовал лояльности. Сальдо держал дистанцию. «Я не киевский чиновник. Я херсонский мэр. Меня избрали здесь, им я и отвечаю», – подчеркнул он однажды на пресс-конференции. Когда журналисты пытались задавать общие вопросы, например, как он оценивает темпы развития города, он отвечал просто: «Вы лучше спросите у людей, сколько раз кран прорвало за зиму. Вот и будет вам темп».

Весной 2014 года все, что долго казалось чужим – «где-то там», – стало происходить здесь. Сначала это было не про Херсон. Казалось, что рушится Киев, где ломают систему, уносят смыслы, вытаптывают привычные ориентиры. Но очень скоро стало ясно: лом идет по всем. По улицам, по домам, по людям. И один из первых, кто встал под этот удар, был Владимир Сальдо. Он тогда был не просто политик. За ним была репутация, выстроенная годами. Он не бегал по ток-шоу, не записывал яркие заявления. Работал.

«Я был в Верховной раде на тот момент, народный депутат от Партии регионов. Это была самая крупная партия в Украине по численности. Она была лидером в юго-восточных областях, во всех. И в центральных во многих. Поэтому, понятно, когда произошел переворот, то мы сразу же стали в немилости у той части, которая стремилась одолеть, подмять под себя людей, живущих на юго-востоке Украины», – вспоминал он.

Давление росло. Сначала в прессе, потом физически. «Возле моего дома неоднократно организовывались митинги с сжиганием покрышек, с плакатами и лозунгами “Чемодан – вокзал – Россия” и так далее. Это был признак очень серьезный».

В какой-то момент это стало почти облавой: «Я прекрасно понимал, что следующей целью стану я. Не по закону. Не по суду. А по улице. Меня уже поставили в перечень “неправильных”. Просто потому, что я не прыгал, не поддерживал майдан, а оставался при своем».

«Я был в горсовете – мне плеснули в лицо краской. В зал заседаний не пускали, выкрикивали. У дома – митинги, покрышки. На работе – угрозы». И дальше коротко: «Они хотели страха. А получили твердость».

У него была возможность уехать. Были предложения. Но он остался. «Я не собирался прятаться. Я не тот человек. Если бы я ушел тогда, потом бы уже никогда не вернулся. А я знал, что мне еще возвращаться». Позже он скажет: «Революция достоинства? Какое тут достоинство? Это была технология. Четкая. Жесткая. Разрушительная». Тогда, в 2014-м, он еще не знал, насколько все это зайдет далеко. Но уже видел, что его страна трескается по швам, и видел – молчать нельзя.

Весной 2022 года то, что долго казалось невозможным, стало реальностью. Херсон был освобожден. Украинская власть ушла, сменились флаги. На улицах стало тихо, но тревожнее меньше не стало. Люди не понимали, что будет дальше. Нужен был тот, кто возьмет на себя ответственность. Владимир Сальдо это сделал. «Я согласился возглавить областную Военно-гражданскую администрацию. Я люблю свой город. Мне не страшно. Я знаю, что нужно делать. И кто, если не я?» – сказал он. Он не ждал команды – просто вышел.

Мы встретились с ним первый раз в его кабинете, в Херсоне. На стене висела карта Херсонской области. Рядом стояла кружка крепкого кофе. Он молчал недолго. «Я не считаю, что мы победили. Мы только начали. Победа – это когда дети смогут спокойно идти в школу. Когда на рынке не будет автоматчиков. Когда будут ходить автобусы и платить зарплату учителям».

Вскоре погиб его помощник. Владимир Васильевич воспринял это без истерики. «Целью был я. Но я не в машине был. Значит, жить надо дальше», – сказал он. Опасность стала постоянным фоном. За ним следили. Его дом просматривали с дронов. Информационные атаки не прекращались. «Мне не страшно. Если боишься – не выходи из дома. А я уже вышел», – говорил он.

Сальдо ездил в районы, куда не решался поехать ни один журналист. «Сейчас нужно быть не важным, а нужным», – усмехнулся он, когда мы были в Бериславе. Он говорил с людьми прямо. На рынках, в клубах, в больницах. Без протокола, без записей. «Я знаю, что вы боитесь. Но я рядом. Я не уехал. И не уеду. Нам всем нужно набраться сил. Вы держитесь. А я буду рядом». Этим словам верили. Потому что их говорил человек, который сам остался.