Александр Малькевич – Несломленные (страница 10)

«Мы взяли курс на воссоединение с Россией и уже не свернем с него. Это не сиюминутное решение. Это путь. Долгий. Трудный. Но наш», – говорил он в дни исторического референдума.

А спустя две недели после воссоединения Херсонской области с Россией ему пришлось участвовать в реализации непростого решения – организовывать эвакуацию мирных жителей с правого берега Днепра: «Мы не можем рисковать жизнями. Если нужно отойти, мы отойдем. Но только чтобы вернуться сильнее».

Однажды я спросил у него: «Вы вообще спите?» Он усмехнулся и ответил, не задумываясь: «Когда у тебя перед глазами все, от Снигиревки до Скадовска, спать не получается. Усталость приходит только тогда, когда ты понимаешь: можно остановиться. А мы пока не можем». А потом он пропал. В тот день мы собирались поехать вместе в Голую Пристань. Его машина не вышла. Телефон молчал. Помощники тоже. Ни комментариев, ни слухов. Только тяжелое, вязкое ощущение, что случилось что-то серьезное. Неделю спустя появилась правда. Владимир Сальдо отравлен. Боевой яд. Предатель из близкого круга. Он скажет об этом позже сам, спокойно: «Нашли того, кому я доверял. Он подсыпал яд. Это была лошадиная доза. Цель – не просто убрать. А сделать это тихо. Чтобы никто не понял. Чтобы выглядело как инсульт, как перегруз. Но не получилось».

Его состояние было критическим.

«Два месяца меня продержали с маской на лице и в наручниках, и в цепях закованным. Потом еще четыре месяца под стражей уже именно полиции… Я в прямом смысле слова сбежал оттуда. Все было подстроено», – вспоминал он, когда говорил о другом, раннем эпизоде – похищении. В 2016 году по заданию украинских властей с Сальдо уже пытались расправиться в… Доминиканской Республике, куда его выманили якобы на переговоры по бизнесу.

Но теперь все было куда страшнее: яд, полная клиническая тишина, кома.

«Я отсутствовал. Фактически не жил. Пятнадцать дней я был вне жизни…» Таков он. Даже возвращаясь из клинической смерти, он спрашивал не про себя, а про сводку. Поэтому, когда потом вышло первое видео, его ждали все. На экране – бледный, хриплый. Но живой. «Хорошего всем настроения, крепости духа, выдержки и веры в победу», – сказал он. Как будто не из небытия вернулся, а просто вышел из затянувшейся командировки.

Когда он впервые вышел на связь по видеоконференции, в зале повисла тишина. Кто-то прошептал: «Он?» – «Точно он!» – «Да слава богу…» Камера показывала бледное лицо, ослабший голос. Но он сразу взял в руки дело. Без долгих вступлений. «Работаем. Планы прежние», – сказал он. А потом, чуть медленнее, добавил: «Вы не думайте. Я еще в строю. И пока нужен – буду». С каждым днем голос креп. Сначала это был почти шепот. Затем – уверенный, знакомый всем в Херсоне тембр. «Мне не нужно сочувствия. Мне нужно, чтобы вы продолжали делать свое. Чтобы держали строй. Чтобы верили. Потому что если вы не верите, то что тогда делать мне?» – сказал он на одной из встреч с аппаратом администрации. Позже, когда ситуация начала стабилизироваться, он признался: «Я не знал, зачем мне второй шанс. А потом понял: не мне. Нам. Чтобы доделать». Он не возвращался «на поправку». Он сразу вернулся в процесс: планы восстановления, логистика, координация, распределение ресурсов.

Область продолжала жить. В школах шли уроки, в больницах работали врачи, в домах слышались детские голоса. Но все это было хрупким. Потому что фронт был близко. И тогда он озвучил то, что никто не хотел говорить вслух: главное сейчас – люди. «Моя главная задача – безопасность мирных. Все остальное подождет. Не будет людей – не будет никакой власти». С этого момента стало ясно: все будет подчинено эвакуации. Детей, женщин, стариков – людей, которые не должны оказаться под ударами.

Он не стал ждать. «Если мы не начнем сейчас, потом будет поздно. Мы не имеем права ждать приказа сверху, когда речь идет о жизнях. Готовьте списки. Отрабатывайте логистику. И все – с завтрашнего утра». Это были четкие инструкции. Эвакуация стала не просто мероприятием, а спецоперацией по спасению. Точной, быстрой, организованной.

Я видел, как он стоял на причале, когда отправляли первую партию эвакуируемых. Я спросил: «Зачем вы здесь?» Он ответил спокойно: «Если не я, то кто будет смотреть в глаза тем, кто едет?» Он не наблюдал со стороны. Он провожал лично. Сам помогал грузить вещи, разговаривал с женщинами, гладил по голове испуганных детей. Один мальчик лет шести обнял его и тихо спросил: «Дядя, а ты останешься?» Сальдо, не раздумывая, ответил: «Останусь».

Эвакуация шла под сирены, под разрывы, под угрозы. Но шла, потому что была выстроена четко.

Параллельно шла другая работа. Он обращался к руководству страны с просьбой о поддержке: «Прошу помочь в организации выезда мирных граждан. Мы не можем подвергать их риску. Мы делаем все, что можем, но нужны ресурсы. Транспорт, топливо, связь. Каждая минута на вес жизни». Эти слова звучали не как официальное заявление, а как личная просьба. Даже сквозь экран было видно: говорит человек, которому больно за тех, кого он вывозит.

Обстрелы усиливались. Снаряды ложились по складам, по домам, по рынкам, по колоннам с эвакуированными. И тогда он сказал прямо: «Это месть. Потому что мы выбрали. Потому что мы не свернули. Потому что мы сказали: “Мы – Россия”. Это не боевые действия. Это наказание. Но мы все равно не сдадимся».

Когда пришлось покинуть Херсон, это стало ударом. «Я до последнего боролся, чтобы решение было другим. Но мы – часть большой страны. Мы выполнили приказ. Мы сохранили жизни. А это значит, что у нас еще все впереди. Вернемся. Обязательно», – сказал он в тот день. Позже, уже не на камеру, я видел, как он стоял у окна и смотрел в сторону противоположного берега Днепра. Молчал. А потом произнес тихо: «Это наш город. Он просто пока ждет. А мы пока собираем силу». В его словах не было отчаяния, это было обещание.

Он часто повторял: «Власть – это не привилегия. Это ответственность. Особенно перед теми, кто не может ответить тебе взаимностью: старики, дети, раненые, те, кто в беде». Эта формула сопровождала его на всем пути – и когда он был мэром, и когда стал главой региона, и когда пережил отравление, и когда вернулся. В одной из библиотек он однажды остановился, глядя на стеллаж, и сказал: «Вот здесь стояли книги Джека Лондона. И “Момент истины” тут же. Это книги не о победе. Это книги о том, как не сдаться. Как остаться собой, когда тебя пытаются сломать». «Не обязательно быть академиком. Но обязательно быть настоящим. Настоящим мужиком. Настоящим человеком». Он не любит пафоса.

Владимир Васильевич говорит о своем возрасте: «69 лет – и я не перестаю учиться. Я слушаю, запоминаю, проверяю, потому что если ты перестал учиться, начал умирать». Он сам расставляет акценты: не на цифре, а на действии, на умении оставаться включенным.

Вообще моя любимая история (звучит как анекдот): Владимир Сальдо родился 12 июня, в День России. Этот факт сам по себе стал поводом для многочисленных комментариев и ассоциаций – как позитивных, так и провокационных. В одном из интервью он с иронией и твердостью ответил на это так: «Моя мама предвидела, наверное, что 12 июня впоследствии станет Днем России… Дурь у наших противников после 2014 года доходила до такой степени, что такого рода реплики и упреки в комментариях, в соцсетях, конечно, сыпались. Он весь такой пророссийский, поддерживал и все делал для того, чтобы именно идеи России, идеи русских преобладали в Херсоне. Да, в этом меня обвиняли». Получилось, что дата рождения Сальдо – 12 июня – не только символична, но и стала частью его биографии, которую обсуждали и сторонники, и противники.

Когда его спрашивают: «Вы не боитесь?» – он отвечает: «Я боюсь только одного – потерять доверие тех, кто мне поверил». После всего, что с ним произошло, он не стал другим. Он стал глубже, точнее, тверже – когда нужно. Мягче с детьми. Когда одна девочка подарила ему рисунок с надписью «Спасибо, что защитили», он посмотрел ей в глаза и сказал: «Спасибо тебе, что не боишься. Это значит, мы все делаем правильно». Он не рассказывал о пережитом, он просто продолжил работать: приезжал на стройки, обходил школы, проверял больницы, заходил в комнаты ветеранов. И везде повторял одно и то же: «Главное – быть рядом. Не исчезать. Не уходить в кабинеты. Не прятаться за статус».

Кстати, про статус. В 2008 году Владимир Сальдо получил признание, которое, несмотря на всю политизированность украинской реальности, было основано на реальных делах. Его официально назвали лучшим мэром Украины среди всех глав городов областного значения.

Он сам вспоминал об этом без пафоса, но с точностью: «Да, было такое. В Украине на тот момент было все достаточно демократично, все институты гражданской жизни развивались, хотя подпольное разрушение шло уже. В 2008 году на ежегодном подведении итогов результатов среди всех претендентов от областных центров, больших городов, 24 их было, мне было присвоено звание лучшего мэра Украины по всем средним статистическим показателям».

Это решение не было кулуарным. Его принимали на основании объективных показателей: состояние инфраструктуры, уровень благоустройства, выполнение социально-экономических программ. За ним не стояли олигархи. Он не был медиазвездой. Он был тем, кто «знал, где в каком районе труба сгнила», – и ехал туда лично. Поэтому и получил признание, несмотря на то, что тогда, как он говорил, «подпольное разрушение шло уже» – намек на процессы демонтажа суверенности и управляемости в украинской системе.