Александр Малькевич – Мариуполь. Останься живой! (страница 3)
Глава 2. Холодные ночи общаги
Ксения проснулась от вибрации телефона: «Напоминание: заказать цветы маме к 14:00. Донецк».
Она улыбнулась сквозь сон. Мамин день рождения через три дня, но доставку нужно оплатить сегодня – иначе не успеют.
Открыла браузер. И – замерла от заголовков:
«Россия начала спецоперацию на Донбассе». «Удар по военным объектам Украины». «Вторжение России». «Донецк под обстрелом».
Строки менялись, но смысл был один: мир рухнул. Много было всего и разного – в зависимости от политической позиции того или иного ресурса.
…Пальцы сами набрали знакомый номер:
– Мама?!
– Живая, – голос на той стороне был странно спокоен. – Слушай сюда. Если в Мариуполе пока тихо – беги в магазин. Возьми: картошку, гречку, спички, свечи…
Ксения нервно засмеялась:
– Ты прямо как в 2014-м… Тогда же всё более-менее обошлось…
Тишина в трубке. Потом:
– Дочка… В этот раз возьми мешок.
Первый день оглушил не только Ксению – весь город. Который начали заливать кровью и бетонной пылью.
Ксения, движимая животным инстинктом, бежала в ближайший магазин. Не было плана, была только мысль: «Еды. Воды. Спичек».
Возле «АТБ» толпились такие же испуганные люди. Стеклянные двери были уже выбиты, внутри – темнота и хаос. Она набрала в сумку что попало: банку кукурузы, пачку соли, тёмный хлеб.
И вдруг – увидела его.
Он стоял у приоткрытого багажника не очень нового «Рено» и бросал внутрь какие-то коробки. Лицо было осунувшимся, серым.
– Серёжа? – её голос прозвучал хрипло, чужим.
Он обернулся. Взгляд скользнул по ней, по её грязной куртке, по сумке с жалкой добычей:
– Ксюха… Живёшь?
Они стояли в пяти шагах друг от друга. Между ними пролегала трещина, шириной во всю их испорченную жизнь.
– Уезжаю, – он первым нарушил молчание. – В Киев. Сейчас пока ещё есть шанс проскочить.
Она молча кивнула.
– Поехали со мной.
Это было не предложение. Это была констатация. Последняя попытка что-то исправить.
Ксения посмотрела на него – на человека, с которым когда-то выбирала обои в их первую съёмную квартиру. С которым забиралась на крышу многоэтажки в центре города (та самая, с трогательным портретом девочки Миланы с мишкой в руках) пить вино и мечтать о поездке «куда-то дальше Турции». Кстати, в Турцию они собирались этим летом. Если бы не тот – прошлый – декабрь.
Когда он сказал, что она «превратилась в озлобленную истеричку».
– Нет.
Он сжал губы. Кивнул, будто ожидал этого:
– Потому что я не поцеловал твою растоптанную родину в жопу? – спросил он тихо, но ядовито.
Она не стала спорить. Не стала напоминать, как он выключил телек в тот вечер и сказал: «Хватит кормить меня своим Хренобассом».
Наверное, это стало последней каплей в длинном перечне претензий и оскорблений, которые он последние полгода исправно метал в адрес её Родины.
Когда она тогда молча собирала вещи, он её не остановил.
А сейчас…
– Моя Родина – здесь, – сказала она просто. – Под этим небом. В этом аду. Не в Киеве.
Он захлопнул багажник. Звук удара отозвался эхом на быстро опустевшей улице.
– Ну… Счастливо оставаться, героиня.
Он сел в машину, завёл двигатель. Не посмотрел больше ни разу.
Ксения стояла и смотрела, как его «Рено» уезжает, поднимая облако пыли.
С неба посыпалась пепельная взвесь – горел очередной дом.
А она… пошла обратно в общежитие. Неся в сумке банку кукурузы и тяжёлый камень на сердце.
Вечером в общаге она снова вспомнила его лицо. И тот последний взгляд – полный обиды и непонимания.
А ещё она неожиданно вспомнила 14 февраля – сколько там прошло с этого Дня всех влюблённых? Десять дней, одиннадцать, двенадцать?
В тот день воздух был холодным и колким, пахнул снегом и углём из труб. По проспекту Мира текли огни фонарей и фар, сливаясь с витринами цветочных магазинов, заваленных розами и мишками. Ксения шла одна, засунув руки в карманы пуховика. Из общаги звонили девчонки – звали на вареники с вином, «потому что любовь зла».
В ту ночь она напилась впервые в жизни. Не планировала, но получилось – выпила за тех, кого нет, за разорванные связи, за несостоявшееся будущее. Сидела на кухне в общаге и молча пила дешёвое вино, пока за окном падал снег – чистый, безразличный, не предвещавший ничего.
Она ещё не знала, что до войны остаётся десять дней.
Что этот снег скоро станет пеплом.
Ну а пока… голова гудела, ноги были ватными, но внутри горел холодный, ясный огонь обиды.
Потом она лежала, сжимая кулаки под одеялом. Нет, любовь не побеждала страх. Она просто пряталась от него в чужих объятиях. Или, может, именно в этом и была её победа? Ксения не знала. Знала только, что её объятия сейчас были пусты.
И тогда – и сейчас.
Но она не пожалела. Даже в день, когда из города пытались убежать все, кому, как и ей, было страшно.
Потому что её Родина была здесь. В этих городских стенах, пропитанных болью. В этом пепле. В людях, которые, стиснув зубы, остались в Мариуполе. Сражаться за город – то есть жить.
Она выбрала не ад. Она выбрала правду. Даже если эта правда была страшнее любого ада.
28 февраля была её первая ночь в темноте.
Свет отключили внезапно.
Сначала Ксения решила – авария. Но потом услышала гул над крышей.
Общежитие Мариупольского университета, в котором она училась на третьем курсе «на журналиста», наполовину опустело. Кто-то уехал в первые дни, кто-то сбежал сегодня утром, бросив вещи.
Она осталась.
«На неделю же всего», – упрямо твердила себе, разглядывая экран телефона: 12 % заряда.
Последнее, что она успела – отправить маме голосовое: «У нас пока всё нормально!».
А потом – черновик письма в заметках: «Дорогая мамочка! Поздравляю с…» – и телефон погас. Должен был ещё держать заряд – но, видимо, холод.
Не хватило даже на то, чтобы сохранить мамин голос.
Ксения разорвала тетрадный лист, сделала из него фитиль для самодельной свечи. И, посмотрев куда-то в пустоту, тихо сказала: «Я купила бы тебе розы, но…» – и заплакала.