Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 87)
Эти рассуждения очень сходны с теми, которые могли бы вести турецкие власти с матерями христианских детей, которых эти власти забирали, чтобы воспитать из них янычар: «Чего вы плачете. Мать не должна быть эгоисткой, а должна заботиться о лучшей судьбе для своего сына. И вот из бедности и нужды твоего сына берут и воспитывают из него гвардейца, перед которым открыт путь самой блестящей карьеры. И наша религия более новая, они привела к торжеству ее последователей, что является признаком Божьего одобрения, и она не противна христианству, ведь Христос признается пророком и магометанской религией. А был ли он Богом, Богочеловеком или просто пророком, в этом вы ведь не разбираетесь, так как и самые выдающиеся богословы христианства не пришли по этому поводу к соглашению, породив огромное количество ересей, свирепо враждующих друг с другом. Вместе с тем наша религия приводит к более высокой нравственности: у нас пьянство отсутствует (или по крайней мере не проявляется открыто), в мусульманских странах меньше преступлений и сарацинское рыцарство было образцом для западноевропейского. Только под его влиянием развились как следует понятия рыцарской чести».
И еврейство может возразить: мы имели право не принять христианства, так как мы ждали «царя иудейского», который спасет именно еврейский избранный народ, а пришел человек, для которого звание царя иудейского применялось как насмешка. И нечего говорить, что при нашем слитии с христианством исчезла бы вражда и кровопролитие: сами христиане между собой вели долгие годы кровопролитные войны. И если взять истинное христианство, то там торжествует идея милосердия в ущерб идее справедливости. И для сохранения идеи справедливости мы должны были оставаться верными суровому и справедливому Яхве. А идея милосердия в истинном или лицемерном ее выражении привела к таким злоупотреблениям в области морали, что потребовалось возрождение иудаизма на христианской почве в лице протестантства, которое снова выдвинуло примат Ветхого завета перед Новым заветом. И не возложена ли на иудейство какая-то особая историческая миссия, в художественной форме изображенная православным христианином Владимиром Соловьевым в его третьей, апокалиптической части статьи «Три разговора»?[208] И не потому ли сохранился еврейский народ через два века преследования и не возрождается ли он ныне в своем культурном и общественном значении, что эта великая миссия еще не выполнена?
И если мы сравним с иудейством другой народ, который дал ряд предшественников христианства, эллинов, то судьба его во многом сходна, а во многом противоположна иудейству. Конечно, и он подвергался жестоким преследованиям, но все же более слабым, чем еврейство, и он в значительной степени рассеялся, и он занял большое место в экономике стран, даже там, где был в угнетении. Но греки приняли христианство. И это не помешало им после некоторого блеска впасть в совершенное ничтожество, а сейчас, обретя свободу более чем сто лет тому назад, они не показывают даже тени того бурного возрождения во всех отраслях культуры, как еврейство. И, наконец, почему евреям предлагают требование раствориться в христианах? Так ведь нации христиан нет, и национальности в христианах сохраняют свое самостоятельное существование. Как будто и Живаго не предполагает сам раствориться в какой-то всечеловеческой нации. Эта часть идеологии Живаго не является ни оригинальной, ни сколько-нибудь убедительной, или привлекательной.
Что касается политической идеологии Живаго, то она явно выражает его позицию: «двух станов не боец» (стр. 346): «Ваши мысли о духовном развитии солдат мне известны. Я от них в восхищении. Все, что у вас сказано об отношении народной армии к товарищам, к слабым, к беззащитным, к женщине, к идее чистоты и чести, это ведь почти то же, что сложило духоборческую общину… этим полно мое отрочество. Мне ли смеяться над такими вещами? Но, во-первых, идеи общего совершенствования так, как они стали пониматься с октября, меня не воспламеняют. Во-вторых, это все еще далеко от осуществления, а за одни еще толки об этом заплачено такими морями… крови, что, пожалуй, цель не оправдывает средства. В-третьих, и это главное, когда я слышу о переделке жизни, я теряю власть над собой и впадаю в отчаяние».
(
«Двух станов не боец…»
«Двух станов не боец…»[209]
В. Н. Беклемишеву[210]
«…Очень тебе признателен за разъяснение твоей позиции по поводу моей статьи о внутривидовой борьбе. Я с удивлением констатирую, что по целому ряду вопросов этического характера у меня довольно значительные расхождения с рядом лиц, даже очень близких мне по воззрениям. Ты затронул один очень важный вопрос, что нельзя смешивать научные и политические споры, в последнем случае нельзя быть вполне откровенным и вполне объективно излагать доводы pro и contra.
Лозунгом же моей деятельности очень часто является замечательное стихотворение А. К. Толстого – „Двух станов не боец…“
Начнем с основного постулата: следует ли всегда говорить только правду или иногда можно и сфальшивить? Я вовсе не являюсь ригористом, считаю, что иезуиты правильно формулировали основной этический постулат (практической морали): „цель оправдывает средства“. Я толкую этот постулат вовсе не как нечто, однозначное другому положению: „В борьбе все средства хороши“, а так, что решающей в этой оценке того или иного средства является высота поставленных целей, а не ригоризм в выборе средств.
Иначе говоря, если, соблюдая строгую мораль средств, мы рискуем совершить худшее преступление, чем нарушение формальной морали, то эта формальная мораль должна быть нарушена. Конкретный пример: должно ли соблюдать честное слово, присягу и проформы торжественных обещаний? Конечно, дoлжно, за исключением тех случаев, где их соблюдение приводит к худшему преступлению, чем соблюдение этих моральных требований. Мы справедливо осуждаем царя Ирода, который очень нехотя исполнил данное Саломее обещание, ибо в данном случае было бы более морально нарушить клятву. То же касается и присяги: воин должен не щадить своей жизни для защиты отечества, но если правительство использует его для угнетения его братьев, присяга недействительна: это – иродова клятва. И я согласен, что бывают случаи, когда человек не только должен скрывать истину, но прямо лгать во имя более высоких целей. Если человек попал в плен, то следует считать почтенным, если ему удастся обмануть врага и внушить ему совершенно превратные представления о планах собственного командования. Простой отказ от дачи показаний может быть и будет более героическим (так как часто влечет истязания и смерть), но меньше достигнет цели, и потому обман в данном случае следует предпочесть.
Но хотя я и признаю примат цели перед средствами, практически я считаю, что этим иезуитским постулатом следует пользоваться крайне редко не только потому, что он, все-таки, является уступкой более высокой морали, но и по нецелесообразности его широкого применения. Например, меня возмущает широко распространенное толкование медицинской этики, по которой надо скрывать правду от больного, даже совершенно безнадежного… Я считаю, что в случаях безнадежных больных эта этика неуместна, так как серьезный человек воспримет приговор как необходимость окончить дела и возможно полнее использовать оставшееся время, а кроме того, может использовать это время для обращения к деятелям неофициальной науки, которая иногда помогает лучше официальной (есть данные, что больные раком излечивались после сильных укусов пчел; я лично, если буду знать, что у меня злокачественная опухоль, безнадежная с точки зрения официальной науки, буду систематически лазить в ульи, чтобы пчелы меня кусали, и буду производить другие опыты с целью бороться за жизнь всеми средствами). Если же врач говорит, что его случай не безнадежен, он этим демобилизует больного.
Перейдем теперь к случаю политической, а не научной борьбы.
Я думаю, и при политической борьбе и вообще при политической деятельности максимальная откровенность желательна и почтенна. Возьмем очень распространенный вопрос о престиже власти. Из крупных государственных деятелей, как говорят, римский император Тит никогда не отменял сделанного им распоряжения, даже в том случае, если убеждался, что решил неправильно. Для правителя это, конечно, очень удобно, так как подчиненные, зная его обычай, не станут докучать ему просьбами об отмене решений. Но мне лично гораздо более импонирует наш великий Петр, который на своем собственном указе потом наложил резолюцию: „Отменить указ потому, что дуростью был учинен“. И все случаи требования дипломатии в политической борьбе почти всегда сводятся к борьбе за престиж. Полезно припомнить, что само слово „самокритика“ было пущено Лениным по вопросу о споре за престиж партии. Внутрипартийную критику, проводимую в открытой печати, осуждали, как подрывающую престиж партии, и Ленин тогда заявил, что самокритика (употребленная в смысле открытой внутрипартийной критики), хотя и может вызвать злорадство врага, на деле укрепляет, а не ослабляет партию.