Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 89)
Но в защиту Афин можно выдвинуть блеск афинской философии, в особенности великой триады: Сократа, Платона, Аристотеля. Сократ и Платон были природными афинянами (о Платоне как будто это сомнительно), Аристотель же, как известно, родился в Стагире и афинянами рассматривался как македонянин, отчего после смерти Александра Македонского он принужден был покинуть прославленный им город. Судьба Сократа общеизвестна: она имела следствием и то, что Платон не принимал участия в политической жизни Афин, а свои «прожекты» предлагал сицилийским правителям с немалым риском для своей жизни и свободы. Таким образом, три величайших философа Греции, если и были связаны с Афинами, то отнюдь не дружественными узами. Но говорят, Сократ был идеалист, также и Платон, ну а Аристотель колебался между идеализмом и материализмом: поделом им, сволочи идеалистической! Ведь идеализм, как нас учат основоположники марксизма, есть реакционное антидемократическое направление, защита всякой тирании. Что-то не вяжется такое понимание идеализма с историей греческой философии. Ведь главное обвинение против Сократа было обвинение в безбожии, а вовсе не в идеализме. Говорят, правда, это было только потому, что нельзя было выдвинуть истинную причину процесса – обвинение в лаконофильстве.
Ну, а как же с Анаксагором? Друг и советник Перикла был осужден афинянами на смерть за то, что считал солнце лишь раскаленной массой. Величайший государственный деятель Афин, Перикл, мог спасти своего друга от смерти, но не смог избавить его от изгнания, и великий малоазиец должен был вернуться на родину из неблагодарных Афин.
Великие философы работали в Афинах, но Афины в целом не считали их своими.
Материалистам приходилось в Афинах не слаще, чем идеалистам; не говоря уж об Анаксагоре, упомянем Крития, несомненного атеиста, бывшего в числе 30 тиранов и погибшего в Афинах, вспомним о процессе Фрины[221]. Да и сочинения старых материалистов Левкиппа и Демокрита (не афинянин), как известно, не сохранились. Осужден был афинянами на смерть за атеизм ученик Демокрита софист Протагор, который бежал и во время кораблекрушения погиб, вероятно и Демокриту не поздоровилось бы. Говорили, что Платон ненавидел Демокрита, скупал и сжигал его рукописи: тут он действовал, во всяком случае, не в противном афинянам, а в совершенно афинском духе. Следовало бы разобрать с этой точки зрения биографии всех греческих философов и посмотреть, в какой мере они соответствуют казенному мнению, что материалисты – на стороне демократии, идеалисты – на стороне всякой тирании. Многие известные факты решительно этому противоречат.
3) О связи эллинской демократии со школами философии и ее значении. Уже указанные примеры плохо увязываются с ходячим мнением. Но возьмем двух великих современников, противников, представителей двух противоположных лагерей. Гераклит Эфесский, один из виднейших представителей (вернее, самый видный) древней стадии античного материализма – ярый противник демократии, базилевс. Виднейший представитель первой династии идеализма – Пифагор, покинул свой родной остров Самос, так как не мог мириться с тиранией Поликрата Самосского. Ему ставят в вину, что пифагорейский союз вел борьбу с рабовладельческой демократией. Но далеко не ясен вопрос: что лучше для рабов в рабовладельческом обществе – обилие мелких рабовладельцев или наоборот, сосредоточие рабов у ограниченного числа владельцев. В смысле организации восстаний рабов и, следовательно, возможности ликвидации рабства, последний порядок во всяком случае удобнее.
Поэтому, если афинская демократия и имела некоторые преимущества перед другими государствами, видимо, она была глубоко консервативна и не проявляла никаких прогрессивных тенденций. А стабилизация рабовладельчества хотя бы на «демократической» основе (хороша демократия, когда большинство населения несвободно, это скорее кулацкий строй в противоположность помещичьему в Спарте), конечно, ни к чему путному привести не могла. И, видимо, афинская демократия систематически подавляла всякое свободомыслие: процесс Анаксагора в 434 году, Протагора в 411-м, Сократа в 399-м. Нечего искать каких-то специальных причин преследования Сократа: общие – консервативный обскурантизм афинской демократии, приведший к сожжению сочинений Протагора, так что основные приемы инквизиции (правда, в более мягком виде) были изобретены афинянами, и Платон, сжигая сочинения Демокрита (если это факт), ничего нового не выдумал. Этот обскурантизм и многие судебные несправедливости (напр., процесс аргинусских стратегов)[222] заставляли, естественно, многих мыслителей искать более совершенный политический строй, чем крайне капризные решения афинских судей. И Аристотель говорит, что более совершенным строем считались системы на Крите, в Спарте и Карфагене. Он очень серьезно и дельно критикует спартанское и критское государственное устройство, считает («Политика», с. 160), что в Карфагене много ценного, в частности, в том, что имеющийся демократический элемент не нарушает их устройство и что там не было никогда ни серьезных восстаний, ни тиранов. Превосходны у него сравнения достоинств и недостатков этих двух систем.
Борьба Афин со Спартой была не борьбой совершенного государственного строя с реакционной солдатчиной, а выражением глубокого кризиса системы полисов, исканием новых путей. Этот путь в эллинской цивилизации был в значительной степени найден Македонией: Александру не удалось разрешить политическую задачу, но все-таки александрийская эпоха отсрочила гибель эллинской цивилизации. Были ли Афины раздавлены Спартой? В политическом отношении – да, в культурном они не пострадали, и то, что является наиболее специфической особенностью афинской культуры, – литература – сохранилась и тщательно изучалась и в последующие римские времена.
Неудивительно, что и среди афинян была македонская партия, видевшая в Филиппе объединителя эллинов. Неясен вопрос, почему империя Александра оказалась непрочной, потому ли, что Александр умер слишком рано и не смог консолидировать государство, или просто потому, что он был хотя и культурный, но все же просто солдат и не был подлинно государственным деятелем.
Хотя и «Государство» Платона и «Политика» Аристотеля являются интереснейшими и талантливейшими произведениями, у обоих имеются весьма серьезные существенные недостатки: довольно правильно ставя цели государства (благо граждан), они слишком робки в конструктивных идеях и боятся крупного государства. Подлинной теории государства эллинская культура, видимо, не дала.
Может быть, нельзя отказать Риму в заслуге построения первого практически сносного государства, но для Рима государство было самоцель, и развитие подлинной прогрессивной культуры у них далеко не пошло. Рим не разрушил Афин, и Афины долго считались еще центром культуры, но на Сиракузы второй раз выпало несчастье быть местом столкновения претендентов на гегемонию, и если первый раз (415 г. до н. э.) Сиракузы оказались на стороне победителей, то во второй раз (213 г. до н. э.) им пришлось хуже: со смертью Архимеда как будто кончается блестящая сицилийская математическая школа (пусть историки меня поправят, если я не прав) – не была ли она растоптана римским солдатским сапогом? И если мы привыкли по инерции стоять на стороне Рима в борьбе его с Карфагеном, то не пора ли пересмотреть этот вопрос? Не была ли несчастьем для человечества победа, по-видимому, менее культурного Рима над более культурным Карфагеном? Архимед был доблестным защитником Сиракуз, входивших в карфагенскую коалицию. По своему культурному уровню Рим мог оценить афинскую литературу, но до математики Архимеда ему было далеко, и математика так и не развилась в Риме. Поэтому можно, вероятно, упрекнуть Рим не в том, что он плохо усвоил эллинскую цивилизацию, а в том, что из всей этой цивилизации он усвоил только афинскую (или почти только афинскую). Великолепные развалины карфагенских сооружений, виденные мною в фильме «Африка», наводят на мысль, что Карфаген, объединив в своих пределах высокую материальную и духовную культуру (в Сицилии, а может быть, и в других местах), имел более предпосылок для прогрессивного развития, чем Рим.
А отсюда заключение: нет серьезных оснований для того, чтобы считать битву при Сиракузах Пелопонесской войны роковой для истории человечества. Антиафинская коалиция заключала в себе части Великой Греции, по культурному уровню стоявшие не ниже, а, вероятно, даже выше Афин. Как ни отвратительны многие черты устройства Спарты, победа спартанской коалиции не привела к культурному снижению Афин, а тем более союзников Спарты – Сицилии и других областей. Нет никаких оснований предполагать, что в случае победы Афин они стали бы подлинным политическим и культурным центром Великой Эллады, так как государственный строй Афин обладал крупнейшими дефектами и, хотя в некоторых отношениях он действительно дал намек на подлинную культурную демократию, очень часто проявлял черты самой отвратительной охлократии, широкой олигархии.
О кинофильме «Иван Грозный», часть вторая
Вчера видел в кино вторую часть «Ивана Грозного» режиссера С. Эйзенштейна. Как известно, двенадцать лет тому назад о нем упоминалось в постановлении ЦК ВКП(б) о кинофильме «Большая жизнь» от 4 сентября 1946 года в числе неудачных и ошибочных фильмов. Мотивировка такой квалификации заключается в словах постановления: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма „Иван Грозный“ обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов наподобие американского Ку-Клус-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».