Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 86)
«Что-то сдвинулось в мире. Кончился Рим, власть количества, оружием вмененная обязанность жить всей поголовностью, всем населением. Вожди и народы отошли в прошлое»;
«Личность, проповедь свободы пришли им на смену. Отдельная человеческая жизнь стала Божьей повестью, наполнила своим содержанием пространство вселенной. Как говорится в одном песнопении на Благовещение, Адам хотел быть Богом и ошибся, не стал им, а теперь Бог становится человеком, чтобы сделать Адама Богом („человек бывает Бог, да Бога Адама сделает“)»;
«Сима продолжала:
– Сейчас я вам еще кое-что скажу на ту же тему. А пока небольшое отступление. В отношении забот о трудящихся, охраны матери, борьбы с властью наживы, наше революционное время – небывалое, незабвенное время с надолго, навсегда остающимися приобретениями. Что же касается понимания жизни, до философии счастья, насаждаемой сейчас, просто не верится, что это говорится всерьез, такой это смешной пережиток. Эти декламации о вождях и народах могли бы вернуть нас к ветхозаветным временам скотоводческих племен и патриархов, если бы обладали силой повернуть жизнь вспять и отбросить историю назад на тысячелетия. По счастью, это невозможно»;
«Несколько слов о Христе и Магдалине. Это не из евангельского рассказа о ней, а из молитв на Страстной неделе, кажется, в Великий вторник или среду. Но вы все это и без меня хорошо знаете, Лариса Федоровна. Я просто хочу кое-что напомнить вам, а совсем не собираюсь поучать вас»;
«Страсть по-славянски, как вы прекрасно знаете, значит прежде всего страдание, страсти Господни, „грядый Господь к вольной страсти“ (Господь, идучи на добровольную муку). Кроме того, это слово употребляется в позднейшем русском значении пороков и вожделений. „Страстем поработив достоинство души моея, скот бых“, „Изринувшеся из рая, воздержанием страстей потщимся внити“ и т. д. Наверное, я очень испорченная, но я не люблю предпасхальных чтений этого направления, посвященных обузданию чувственности и умерщвлению плоти. Мне всегда кажется, что эти грубые, плоские моления, без присущей другим духовным текстам поэзии, сочиняли толстопузые лоснящиеся монахи. И дело не в том, что сами они жили не по правилам и обманывали других. Пусть бы жили они и по совести. Дело не в них, а в содержании этих отрывков. Эти сокрушения придают излишнее значение разным немощам тела и тому, упитано оно или измождено. Это противно. Тут какая-то грязная несущественная второстепенность возведена на недолжную, несвойственную ей высоту. Извините, что я так оттягиваю главное. Сейчас я вознагражу вас за свое промедление»;
«Меня всегда занимало, отчего упоминание о Магдалине помещают в самый канун Пасхи, на пороге Христовой кончины и его воскресения. Я не знаю причины, но напоминание о том, что такое есть жизнь, так своевременно в миг прощания с нею и в преддверии ее возвращения. Теперь послушайте, с какой действительно страстью, с какой ни с чем не считающейся прямотой делается это упоминание».
«Существует спор, Магдалина ли это или Мария Египетская, или какая-нибудь другая Мария. Как бы то ни было, она просит Господа: „Разреши долг, якоже и аз власы“. То есть: „Отпусти мою вину, как я распускаю волосы“. Как вещественно выражена жажда прощения, раскаяние! Можно руками дотронуться»
«И сходное восклицание в другом тропаре на тот же день, более подробном, и где речь идет с большею несомненностью о Магдалине»;
«Здесь она со страшной осязательностью сокрушается о прошлом, о том, что каждая ночь разжигает ее прежние закоренелые замашки. „Яко нощь мне есть разжение блуда невоздержанна, мрачное же и безлунное рачение греха“. Она просит Христа принять ее слезы раскаяния и склониться к ее воздыханиям сердечным, чтобы она могла отереть пречистые его ноги своими волосами, в шум которых укрылась в раю оглушенная и пристыженная Ева. „Да облобыжу пречистые твои нозе и отру сия паки главы моея власы, их же Ева в рай, пополудни шумом уши огласивше, страхом скрыся“. И вдруг вслед за этими волосами вырывающееся восклицание: „Грехов моих множества, судеб твоих бездны кто исследит?“ Какая короткость, какое равенство Бога и жизни, Бога и личности, Бога и женщины!»
Я с большим удовольствием переписал дословно примерно четыре страницы текста: Пастернак, очевидно, тщательно штудировал богослужебные песни и нашел в них много поэзии, отвечающей его собственному мироощущению. Налицо и критика, не все воспринимается как нечто абсолютное, но в целом в оригинальной, простой и художественной форме делается попытка реабилитировать христианство, извлечь из христианской традиции то, что было позабыто и частично искажено. Но, конечно, этим путем вряд ли удастся убедить того, кто еще не пришел к необходимости радикального пересмотра мировоззрения, и еще меньше эти эстетические и этические упражнения могут служить основанием для конструкции той идеологии, которая может вывести человечество из морального и социального тупика. Это подлинно «свеча горела на столе». Но ведь свет свечи распространяется на слишком малую область. У Пастернака совершенно ясно выражено не только стремление к апологии христианства, но и осуждение еврейства, не принявшего христианство. Это великолепно выражено в беседе друга Живаго, еврея Гордона (стр. 133–134). Гордон говорит: «Теперь я тебе отвечу по поводу сцены, которую мы сегодня видали. Этот казак, глумившийся над бедным патриархом, равно как и тысячам таких же случаев, это, конечно, примеры простейшей низости, по поводу которой не философствуют, а бьют по морде, дело ясно. Но к вопросу о евреях в целом философия приложима, и тогда она оборачивается неожиданной стороной. Но ведь тут я не скажу тебе ничего нового. Все эти мысли у меня, как и у тебя, от твоего дяди. Что такое народ? – спрашиваешь ты. – Надо ли нянчиться с ним, и не больше ли делает для него тот, кто, не думая о нем, самою красотой и торжеством своих дел увлекает его за собой во всенародность и, прославив, увековечивает? Ну конечно, конечно. Да и о каких народах может быть речь в христианское время? Ведь это не просто народы, а обращенные, претворенные народы, и все дело именно в превращении, а не в верности старым основаниям. Вспомним Евангелие. Что оно говорило на эту тему? Во-первых, оно не было утверждением: так-то, мол, и так-то. Оно было предложением наивным и несмелым. Оно предлагало: хотите существовать по-новому, как не бывало, хотите блаженства духа? И все приняли предложения, захваченные на тысячелетия»;
«Когда оно говорило, в царстве Божием нет эллина и иудея, только ли оно хотело сказать, что перед Богом все равны? Нет, для этого оно не требовалось, это знали до него философы Греции, римские моралисты, пророки Ветхого завета. Но оно говорило: в том сердцем задуманном новом способе существования и новом виде общения, которое называется царством Божием, нет народов, есть личности»;
«Вот ты говорил, факт бессмысленен, если в него не внести смысла. Христианство, мистерия личности и есть именно то самое, что надо внести в факт, чтобы он приобрел значение для человека»;
«И мы говорили о средних деятелях, ничего не имеющих сказать жизни и миру в целом, о второразрядных силах, заинтересованных в узости, в том, чтобы все время была речь о каком-нибудь народе, предпочтительно малом, чтобы он страдал, чтобы можно было судить и рядить и наживаться на жалости. Полная и безраздельная жертва этой стихии – еврейство. Национальной мыслью возложена на него мертвящая необходимость быть и оставаться народом и только народом в течение веков, в которые силою, вышедшей некогда из его рядов, весь мир избавлен от этой принижающей задачи. Как это поразительно! Как это могло случиться? Этот праздник, это избавление от чертовщины посредственности, этот взлет над скудоумием будней, все это родилось на их земле, говорило на их языке и принадлежало к их племени. И они видели и слышали это и это упустили? Как могли они дать уйти из себя душе такой поглощающей красоты и силы, как могли думать, что рядом с ее торжеством и воцарением они останутся в виде пустой оболочки этого чуда, им однажды сброшенной. В чьих выгодах это добровольное мученичество, кому нужно, чтобы покрывалось осмеянием и истекало кровью столько ни в чем не повинных стариков, женщин и детей, таких тонких и способных к добру и сердечному общению! Отчего так лениво бездарны пишущие народолюбцы всех народностей? Отчего властители дум этого народа не пошли дальше слишком легко дающихся форм мировой скорби и иронизирующей мудрости? Отчего, рискуя разорваться от неотменимости своего долга, как рвутся от давления паровые котлы, не распустили они этого, неизвестно за что борющегося и за что избиваемого отряда? Отчего не сказали: „Опомнитесь. Довольно. Больше не надо. Не называйтесь, как раньше. Не сбивайтесь в кучу, разойдитесь. Будьте со всеми. Вы первые и лучшие христиане мира. Вы именно то, чему вас противопоставляли самые худшие и слабые из вас“».
В этой великолепно написанной тираде еврея Гордона (видимо, выражающей мысли самого еврея Пастернака) выражена мысль ультрахристиан: историческая роль иудейства – подготовка христианства, с появлением христианства роль иудейства уже сыграна и ему следует самоликвидироваться, и все беды еврейства если не справедливые, то неизбежные последствия отказа от самоликвидации. Все гонения на иудеев (вплоть до нацизма, когда уже никаких переговоров с евреями не велось), как известно опирались на следующие высказывания христиан: «Чего вы упорствуете, ведь мы не навязываем вам ничего чуждого, просто предлагаем осознать, что сейчас существует новая, лучшая форма иудейства, называемая христианством. Но вы не идете ни на какие уступки, замкнулись и, несмотря на приниженное социальное положение, накапливаете большие богатства, отчего вызываете зависть и ненависть малоимущих христиан».