Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 80)
Полная объективность Лескова ясна и из того, что с той же яркостью он рисует и положительных героев того лагеря, которому он вовсе не сочувствовал. Как правильно указывает Л. Гроссман («Н. С. Лесков», издательство «Знание», 1956, стр. 16) в романе «Некуда» Лесковым не только «не без сочувствия» излагаются события европейской революционной истории, но «вдохновенно и с увлечением изображен молодой Герцен и описана его огненная, живая речь, приправленная всеми едкими остротами красивого и горячего ума». Никем не оспаривается высокая моральная чистота героев «Некуда», Бенни, Лизы Бахаревой (ее прообраз – жена Бенни), Помады. Даже в романе «На ножах» Горький высоко оценил образ нигилистки Ванскок. Лесков умел находить черты высокой морали и среди представителей своих политических противников – революционеров, так как ему, как и Л. Толстому (к которому Лесков был очень близок), решающей в жизни человечества казалась моральная точка зрения. Несомненно, в этом была односторонность, но односторонность более почтенная, чем та, которая пыталась все проблемы разрешить топором, голым разрушением. Истинный революционер представляет синтез обоих начал. Движущие мотивы его поведения: любовь к униженным и оскорбленным, вера в право и справедливость, а ненависть к врагам – производное.
С другой стороны, мы видим, что эволюция того благородного типа революционеров, который был изображен Лесковым под именем Райнера, привела ко вполне реальному образу Ганди. В разгар борьбы за освобождение Индии, когда 8 августа 1942 года было арестовано все руководство Индийского Национального конгресса, Ганди сказал замечательные слова: «Мы должны глядеть в лицо миру спокойными и ясными глазами, несмотря на то, что глаза мира сегодня налиты кровью» (Дж. Неру. Открытие Индии. ИЛ, 1955, стр. 34). Через пять лет его родина, Индия, приобрела независимость.
И вот, если мы взглянем с этой точки зрения на нашу старую классическую литературу второй половины XIX века, то становится понятной позиция большей части наших писателей по отношению к так называемым нигилистам. Хорошо известно, что, как правило, радикальная молодежь изображалась в неприглядном свете. Но были исключения. Тургенев показал благороднейший образ болгарского революционера Инсарова и, можно сказать, канонизировал народовольцев в замечательном коротком рассказе «Порог». Его Рудин, несмотря на многие слабости своего характера, погибает на парижских баррикадах 1848 года с красным знаменем в руках. Если прибавить еще лесковские типы положительных революционеров, то нельзя будет сказать, что все революционеры толковались как отрицательные персонажи. Но во всех указанных случаях мы имели дело или с борьбой за национальное освобождение, или с готовностью к самопожертвованию во имя смутно постигаемых идеалов. Но не было таких положительных типов революционеров, которые совмещали бы высокие моральные качества с определенной конструктивной программой. Почему? Да потому что таких революционеров в России тогда вообще не было. Звать Русь «к топорам» не значит дать положительную программу социальной революции, и «топорные» революции или кончаются поражением, или приводят к восстановлению того строя, против которого была направлена революция. Примеров из истории можно привести достаточно, пожалуй, наиболее интересные можно почерпнуть из истории Китая. В истории этого замечательного народа были неоднократно победоносные крестьянские революции. В результате их побед создались: Ханьская и Минская империи, которые, придя к власти, реставрировали феодализм (см.: Г. С. Кара-Мурза. Тайпины. 1957, стр. 142). То же случилось и с последней крестьянской революцией, Тайпинской, 1850–1864; она сумела создать обширное новое государство, которое, однако, не сохранилось и погибло не столько от интервенции, сколько от внутреннего разложения (там же).
Крупнейшие писатели осознали, что в разношерстном множестве радикальной молодежи есть действительно вредная примесь, которая своей аморальной деятельностью ничего, кроме вреда, принести не может, и использовали свой талант для борьбы с этой плесенью революционного движения. Лесков избрал для этого гуманнейший путь: он не изобразил их злодеями, он их высмеял как жалких, трусливых фигляров под маской героев – и это-то и показалось им наиболее обидным. Люди, воображающие себя героями, менее обижаются, когда их изображают злодеями, чем когда их высмеивают. Вот это и есть главная причина, почему роман «Некуда» вызвал такую злобу Зайцева и ему подобных.
Вся деятельность Лескова проникнута единым императивом – исканием правды, и он не изменил этому императиву даже в своих наименее удачных произведениях.
Очень часто поэтов и писателей сравнивают с пророками. Сейчас о пророках не говорят, говорят об «инженерах человеческих душ», несмотря на весь комизм этого названия. Но сравнение с пророками неплохо. Конечно, не все поэты и писатели выполняют роль пророков, а только те, которые дерзают «вызвать наружу то, что ежеминутно перед очами и чего не зрят равнодушные очи».
Эти строки Некрасова, как известно, посвящены Гоголю, но они с полным правом могут быть отнесены и к Лескову. Оба писателя могут быть причислены к категории подлинных пророков, бескомпромиссных искателей правды. Их всегда немного и нет надобности, чтобы их было много. Но горе стране, в которой голос пророков, подобных Лескову, окажется окончательно угасшим.
Ф. Достоевский и Л. Толстой как гуманисты
Моя статья о Веркоре[198] вызвала некоторые отклики и, в частности, был затронут вопрос о гуманизме наших писателей с мировой известностью, Ф. Достоевского и Л. Толстого. Я лично считаю Л. Толстого, имеющим гораздо больше права на звание гуманиста, чем Ф. Достоевский; другие, напротив, считают, что у Л. Толстого нет достаточно любви к людям, например, в его повести «Смерть Ивана Ильича». Я ее перечел и остаюсь при прежнем мнении, и в этой статье хочу сравнить их более детально. Вынужденный много времени проводить в постели, я как раз прочел немало, в том числе «Братьев Карамазовых» и «Дневник писателя» Ф. Достоевского[199]. Правда, из шести выпусков одного у меня недоставало, но я использовал пока только последний выпуск, том II, часть 2.
Я коснусь вопроса о гуманизме с разных сторон.
1) «Униженные и оскорбленные». В отношении к «униженным и оскорбленным», людям низов, Достоевский справедливо пользуется славой подлинного гуманиста и эту репутацию вряд ли можно оспаривать. Но ведь и Л. Толстой тоже вложил немалую часть своего таланта в защиту угнетенных и лиц низшего экономического уровня. И в «Смерти Ивана Ильича» он нарисовал весьма безотрадную картину лиц высшего общества и очень тепло обрисовал слугу Ивана Ильича Герасима. В своей критике внешней цивилизации (во многом вполне справедливой и не только в его время, но и в современности) Толстой идет даже слишком далеко. Все чиновники кажутся ему совершенно ненужными людьми (хотя, конечно, и в его время, и в настоящее есть много ненужных чиновников), и эта его ошибка понимается сейчас многими умными почитателями Л. Толстого. Не так давно в газетах появилось сообщение, что известный артист И. Смоктуновский не сошелся с режиссурой по поводу своего участия в «Анне Карениной» (он должен был играть роль Каренина), так как актер намеревался изобразить Каренина положительным лицом (кем он в общем и был – вероятно, самая почтенная фигура в романе), а это пока не принимается. Еще более серьезный промах допустил Л. Толстой в отношении врачей. Во многих местах он всегда изображал их в карикатурном виде, а всю медицину – как совершенно бессмысленное занятие. Мне хотелось бы, чтобы хороший врач раскритиковал с медицинской точки зрения «Смерть Ивана Ильича», мне она кажется в этом отношении совершенным абсурдом. Но огульное охаивание чиновников и других лиц, состоящих на службе, было обычным в XIX веке. Возьмите «Господ ташкентцев» Салтыкова-Щедрина, где русские служащие в Средней Азии были огульно охаяны, а кто бывает в Средней Азии, хорошо знает, какими подлинными культуртрегерами были многие из охаянных ташкентцев и как много станций железных дорог до сих пор носят названия этих самых «ташкентцев». В «Современной идиллии» он высмеял Черняева, несомненно почтенного генерала, возглавившего добровольцев, ушедших сражаться за свободу Сербии. Ф. Достоевский в отношении представителей власти был много «гуманнее», так как за последний период своей жизни придерживался весьма консервативных убеждений и считал наш политический строй в общем вполне удовлетворительным.
2) Суд и внутренние дела. Здесь Л. Толстой известен как пламеннейший отрицатель смертной казни. Насколько мне помнится, у Ф. Достоевского этого нет. Мы знаем, какую огромную деятельность развил Л. Толстой в борьбе с голодом. Может быть, во времена Достоевского таких голодовок не было, но о подобной его деятельности я ничего не слыхал.
3) Интернационализм. Я думаю, что одним из признаков истинного гуманизма является интернационализм. Здесь у Л. Толстого вполне благополучно, у Достоевского же вовсе не благополучно. Известен ярый антисемизм Ф. Достоевского. Он его не скрывает и слово «жиды» у него попадается повсюду. К сожалению, главная его статья по еврейскому вопросу (указ. изд., т. II, часть I, стр. 85-101) помещается в том выпуске «Дневника», которого у меня нет. Но в отношении польского вопроса он придерживается таких же черносотенных убеждений. Стр. 349: на призыв пригласить из польской эмиграции в Россию нужных людей, т. е. на призыв к примирению, г. Костомаров[200] ответил, что все это – «западня, что наведут они к нам Конрадов Валленродов[201], предателей», и что «поляк Старой Польши инстинктивно, слепо ненавидит Россию и русских». Достоевский вполне одобряет Костомарова, но прибавляет: «Г. Костомаров допускает, однако же, что есть прекрасные поляки, которые могут жить даже в дружбе с иным русским, спасти его в беде, одолжить его. Это, конечно, правда, но чуть только этот русский, хотя бы даже после двадцати лет дружбы, вдруг выразил бы этому прекрасному поляку свои политические убеждения насчет Польши в русском духе, то этот поляк тотчас же, тут же, стал бы явным или тайным врагом своего русского друга, на всю жизнь, до конца непримиримым и безграничным. Об этом забыл добавить г. Костомаров». Далеко не уверен, чтобы каждый поляк поступил так, но даже если бы это было и так, то неужели мы вправе требовать от поляков прощения своим врагам и защитникам этих врагов, а сами можем проповедовать неискоренимую ненависть к тем, кого мы считаем врагами своей родины. А именно так поступает Достоевский, для кого это легкая попытка «примирения» «есть, бесспорно, клерикальная к нам подсылка из Европы, отрог всеевропейского клерикального заговора». Об этом «заговоре» нам придется еще поговорить.