Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 79)

И вовсе нельзя сказать, что Писарев не придавал никакой ценности Пушкину. В той же нашумевшей статье «Пушкин и Белинский» (т. 3, стр. 277) Писарев пишет: «…Пушкин – просто великий стилист и что усовершенствование русского стиха составляет его единственную заслугу перед лицом русского общества и русской литературы, если только это усовершенствование действительно можно назвать заслугою». Совершенно прав Писарев, что Белинский любил того Пушкина, которого он сам себе создал. Поэтому вкратце спор школы Белинского и Писарева может быть сведен к следующей схеме:

а) платформа для спора, признаваемая обеими сторонами: искусство, в частности, поэзия, только тогда имеет ценность, когда выполняет какую-то общественно полезную миссию;

б) тезис школы Белинского: поэзия Пушкина имеет непреходящую ценность, потому что она преисполнена гражданскими мотивами – воспевание свободы, милость к падшим;

в) антитезис Писарева: гражданские мотивы не составляют основы творчества Пушкина и потому его поэзия непреходящей ценности не имеет.

г) синтез: история показала, что даже сейчас, когда положения школы Белинского считаются «установочными», сохранили ценность не только поэзия Пушкина, но даже поэзия, например, Жуковского, Фета и Тютчева, в отношении которых никто не утверждал доминирование прогрессивных гражданских мотивов; это показывает, что платформа для спора неверна. Хорошо, конечно, когда великий поэт является и великим гражданином, это увеличивает его значение. Но великий поэт и писатель, даже не будучи великим гражданином, может заслужить бессмертную славу.

И вот, сравнивая выступления Зайцева и Писарева, находим, что хотя их часто роднят общие и весьма серьезные ошибки, ставить их на одну доску решительно невозможно. Можно не соглашаться, конечно, с выводами Писарева, но нельзя не согласиться с тем, что его критика Белинского – умная критика: он с большой яркостью оспаривает определенное высказанное мнение выдающегося критика. Критика же Зайцева – например, его критика Фета – просто глупа. Он критикует Фета так, как будто стихотворения лирического поэта должны быть точными описаниями действительности, т. е. с чрезвычайно дешевым остроумием доказывает, что у Фета нет того, чего ни у кого из лирических поэтов вообще нет. У Писарева и Зайцева есть ряд расхождений по поводу значения Лермонтова, Л. Толстого и других, что отмечено и комментаторами сочинений Зайцева (см. стр. 39, 454). Писарев с большим уважением относился к повестям Л. Толстого и его роману «Война и мир», а по мнению Зайцева «Русский Вестник» (орган Каткова) «не заслуживает внимания именно потому, что в нем печатаются столь нестоящие вещи, как статьи Иловайского и „Война и мир“ Толстого».

И наши выдающиеся писатели резко отделяли Писарева и Зайцева. К Зайцеву они относились с заслуженным им ироническим презрением, как к «мрачному нигилисту» (выражение Минаева), Писарева же, несмотря на его выходки, ценили как крупный талант. Тургенев отнюдь не был сторонником «нигилистов», но после смерти Писарева вспомнил о нем, как о многообещавшем юноше (Тургенев, Собр. соч., в 12 томах, т. 10, 1956, стр. 286). И несмотря на то, что статьи Писарева о Пушкине возмутили Тургенева, он так отозвался о Писареве после свидания с ним (там же, стр. 287): «Писарев с первого взгляда производил впечатление человека честного и умного, которому не только можно, но и должно говорить правду». И отношение Тургенева к Писареву, конечно, не может быть объяснено тем, что в свое время Писарев дал высокую оценку роману «Отцы и дети». Писарев в письме к Тургеневу по поводу романа «Дым» назвал этот новый роман «страшным и зловещим комментарием» к «Отцам и детям». Он даже пишет: «У меня шевелится вопрос вроде знаменитого вопроса: Каин, где брат твой Авель? – Мне хочется спросить у Вас: Иван Сергеевич, куда Вы девали Базарова?». Кажется, достаточно резко, и Писарев в письме счел нужным оговориться, а Тургенев в ответном письме отвечает: «Если б Вы были короче со мной знакомы, Вы бы, вероятно, не сочли нужным прибегнуть к оговоркам: в выраженьях Вашего письма нет ничего „оскорбительного“ – да и я оскорбляюсь весьма нелегко: этим грехом я, кажется, не грешен. Я, напротив, очень рад Вашему отзыву и готов установить с Вами переписку».

Конечно, и Писарев, и Зайцев оба – нигилисты, но они сходны только в отрицании, а не в конструктивной части своих взглядов, конечно, прежде всего потому, что Писарев неизмеримо умнее, талантливее и честнее Зайцева. Поэтому Писарев и сейчас читается с удовольствием, а Зайцев, несмотря на попытки возбудить к нему интерес, «не нашел до сих пор себе места ни в истории нашей общественной и революционной мысли, ни в истории литературы» (Зайцев, стр. 11).

Грубые ошибки Писарева – детские болезни нашей культуры шестидесятых годов (а сколько подобных ошибок можно найти, например, у Белинского и Чернышевского!): те же ошибки Зайцева – неизлечимый порок. Нигилизм в понимании Зайцева: руби все с плеча, что мне не нравится, – а писаревский нигилизм соответствует точному определению, данному в «Отцах и детях» (Тургенев, соч., т. 3, стр. 186): «Нигилист, это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип». Нигилизм в таком понимании является знаменем подлинного свободомыслия и потому-то свободомыслящие люди ценят и будут ценить Писарева, несмотря на все его часто грубейшие ошибки. Опять обращаясь к тексту Тургенева, можно сказать, что нигилист в смысле Зайцева – это человек, который ничего не уважает (кроме, конечно, своей собственной персоны и тех лиц, мнения которых совпадают с его собственным мнением), а нигилист в смысле Писарева – человек, который ко всему относится критически, даже к самому себе. Поэтому он может радикально переменить свои конкретные взгляды по самым основным вопросам науки и философии, но сохранить уважение к тому, для кого «Сила и материя» Бюхнера казалась вершиной философии. А близость Писарева и Зайцева – это близость людей, которых связывает на определенном этапе общность противников. В классическом произведении советской драматургии «Любовь Яровая» подлинный революционер Кошкин искренне и долго считал Грозного кровью спаянным братом и другом, пока случайное обстоятельство не обнаружило подлинно бандитскую натуру Грозного. Между Писаревым и Зайцевым такая же разница, как между Кошкиным и Грозным, и сейчас, конечно, придавать примерно одинаковый вес Писареву и Зайцеву можно только при полном притуплении критического чутья.

Сейчас мы должны строго различать фигуры, подобные Зайцеву и Писареву, и совершенно правы были и Лесков, и редакция «Библиотеки для чтения», утверждая, что Зайцев везде склонен обнаруживать «грязные призраки собственной мелкости и чисто субъективной подозрительности» (Зайцев, стр. 46). Экспансивная молодежь того времени, конечно, плохо разбиралась в людях. Из того, что среди революционеров находилось много благороднейших и честнейших людей эпохи, были склонны делать вывод, что все люди, придерживающиеся «честных убеждений», субъективно честнее их противников, и потому критика людей, считавшихся передовыми, воспринималась болезненно и принималась как преувеличение, что и было показано на примере Зайцева.

Лесков никаких преувеличений в изображении этого типа нигилистов не делал. Он всегда все изображал с беспощадной прямотой. Эта острота изображения у Лескова всего ярче выступает при сравнении трактовки той же темы писателями, в принадлежности которых к радикальной демократии никто не сомневается. Возьмем рассказы Лескова «Тупейный художник» и Герцена «Сорока-воровка». Оба не только касаются одной и той же темы – печальной судьбы крепостной актрисы, но описывают один и тот же театр графа Каменского в Орле. Разница та, что у Лескова указаны точно имена графов Каменских (один из них был убит в 1809 году за жестокость с крепостными), а у Герцена они фигурируют под именем князей Скалинских. В рассказе Лескова показано такое кошмарное самоуправство крепостников, что вряд ли во всей литературе можно найти более обличительное произведение, и становится понятным, что крепостные, доведенные до отчаяния, убивали своих извергов, отлично зная, какая мучительная казнь их за это ожидает.

А вот как изложено у Герцена. Помещик влюбляется в свою крепостную актрису и стремится склонить ее к любви. Встречает резкий отпор, даже глумление над тем, что он и старый, и плешивый. Но помещик не прибегает ни к насилию, ни к побоям. Актриса продолжает играть, но помещик ее притесняет дачей второстепенных ролей, плохими костюмами. Приезжий, не крепостной актер допускается к свиданию с ней. Актриса готова на свои деньги приобресть костюмы, просится в город, встречает насмешку, что она торопится к любовнику, и в ответ на это она действительно сходится без любви с одним молодым человеком, беременеет, чахнет и умирает через два месяца после родов. Право же, такого рода «притеснения» актрис вовсе не специфичны для крепостного права, и если бы такого рода факты были свойственны только худшим крепостникам, то не было возмутительным то примиренческое отношение к крепостному праву, которое было характерно для многих вполне добросовестных людей, как например, Гоголя. «Тупейный художник» впервые напечатан в 1883 году, уже после отмены крепостного права, а «Сорока-воровка» в 1848, причем в это время Герцен уже был за границей и не было основания смягчать ужасы еще действовавшего в то время крепостного права. Если бы «Сороку» написал Лесков или другой не радикальный писатель, то его наверно обвинили бы в лакировке крепостнической действительности.