Александр Любищев – Расцвет и упадок цивилизации (сборник) (страница 81)
4) Антимилитаризм и пацифизм. Я думаю, милитаристов, шовинистов, ультрапатриотов никак нельзя причислить к гуманистам в истинном смысле слова. Л. Толстой здесь внес огромную лепту. Характерно, что он, будучи кадровым офицером (почему он пошел в офицеры?), в своих ранних рассказах («Набег», «Рубка леса», «Севастопольские рассказы») не только чужд шовинизма, напротив, весьма критически относится к войне и военной профессии. Дальше он пришел к проповеди непротивления злу. Это была, конечно, крайность, но она в конце концов привела к Ганди: борьба ненасильственными мерами – прогрессивнейшее движение современности, приведшее уже к огромным политическим результатам. Достоевский же целиком поддерживает русскую империалистическую политику, идет много дальше политики Александра II. Этот его империализм в свое время подвергся талантливой критике Д. Мережковского в блестящей статье «Пророк русской революции». Я ее читал, но сейчас ее у меня нет под рукой. Приведу выдержку из «Дневника писателя» (стр. 302), где Достоевский говорит о неизбежной войне России с Западом, возглавляемым Ватиканом. Достоевский считает, что он «разглядел и постиг важнейшего врага и всю ту огромную для всего мира важность той последней битвы за существование свое, которую несомненно задаст всему свету
«Я уверен, что бой кончится в пользу Востока, в пользу восточного союза, что России бояться нечего, если восточная война сольется с всеевропейскою, и что даже и лучше будет, если так разрешится дело. О, бесспорно, страшное будет дело, если прольется столько драгоценной человеческой крови. Но утешение в том, по крайней мере, соображении, что эта пролиянная кровь несомненно спасет Европу от вдесятеро большего излияния крови, если б дело отдалилось и еще раз затянулось. Тем более, что великая борьба эта несомненно окончится быстро. Но зато разрешится окончательно столько вопросов (римско-католический вместе с судьбою Франции, германский, восточный, магометанский), столько уладится дел, совершенно неразрешимых в прежнем ходе событий, до того изменится лик Европы, столько начнется нового и прогрессивного в отношениях людей, что, может быть, нечего страдать духом и слишком пугаться этого последнего судорожного движения старой Европы накануне несомненного и великого обновления ее…» Это напечатано в сентябре 1877 г., когда уже обозначилась победа России в русско-турецкой войне. Неужели истинный гуманизм заключается в том, чтобы создать фантастическую мечту о «последнем, решительном бое» и сознательно идти на этот бой с огромными жертвами, которые якобы оправдаются решением всех наболевших вопросов! Вместо того, чтобы искать по возможности мирного выхода, заранее утверждают, что война неизбежна и, что, следовательно, как бы ни велики были жертвы, на них надо идти в целях достижения прекрасной цели. Здесь Достоевский по своему взгляду сходен со своими крайними антагонистами – коммунистами. Не так ли говорит Мао Цзе Дун: надо идти на мировую атомную войну, пожертвовать 300 или даже 500 миллионами людей, но это будет последняя война, после которой воцарится на Земле райское блаженство. Примерно такая же была установка у Сталина, да и у всех сторонников кровавых революций. Практика показала, что убив в душе жалость, убивают ее, как правило, навсегда.
Но эта ошибка была свойственна на только коммунистам. В начале Первой мировой войны Герберт Уэллс выпустил книжку «Война, которая покончит с войной» (иначе «Европейско-ницшеанская война»), где доказывал, что полный разгром Германии приведет к ликвидации войн.
Но если марксисты в свое оправдание могут привести то, что они работают по совершенно новому, научно обоснованному плану, то у Достоевского нет и этого оправдания, так как вся идеология его глубоко консервативна и никаких оснований к тому, чтобы в случае победы России над западным блоком воцарился мир, решительно нет. Не говоря уже о том, что он чрезвычайно легкомысленно полагает, что победа будет решительной и нетрудной, хотя даже в войне с отсталой Турцией сказалась недостаточная сила русской армии. Ведь первоначальные успехи русских войск сменились отступлением, отчего цветущие болгарские села подверглись страшным репрессиям со стороны вернувшихся турок. Все это игнорируется Достоевским, поставившим задачу идти к цели любой ценой. Какая же это цель? Захват Константинополя!
5) Константинополь должен быть наш. Этот чисто империалистический лозунг был не чужд многим нашим писателям, даже А. К. Толстому (конец «Потока Богатыря»), Тютчеву («Пади пред ним, о царь России, и встань, как всеславянский царь»); они, конечно, не требовали войны почти со всей Европой для достижения этой цели. А какие права имеет Россия на обладание Константинополем? Да прав-то, в сущности, никаких, а есть доводы: 1) с точки зрения национальной, конечно, никаких, так как русские в Константинополе вероятно, полностью или почти полностью отсутствуют; 2) исторической – тоже никаких, так как единственной заявкой на обладание Царьградом был щит, повешенный когда-то Олегом; 3) стратегической: самый важный «ключ у входа в Черное море», что страшно усиливает оборону южных границ России, отчего на удочку проливов попадались даже лица, сначала решительно боровшиеся против присоединения Константинополя, такие антиподы, как Милюков и Сталин; 4) символ единения славян, но, конечно, не как с Россией, входящей в качестве равноправного члена во всеславянскую федерацию, а как с гегемоном славянского мира («славянские ручьи сольются в русском море»), что вовсе не вызывает восторга у большинства славян; 5) купол православия: «крест на святую Софию».
Казалось бы, разбирая все доводы, следовало бы признать, что всего больше прав на обладание Константинополем имеет Греция. Греки основали Византию, там и сейчас много греков, греки – исконно православные, и святая София построена греками. Обладание Константинополем греками не вызывает никакого беспокойства в Западной Европе. Оно не является опасным и для России, поскольку Греция – малая страна, получение Константинополя – предел ее мечтаний. Странно, что этот проект, кажется, никем не выдвигался. Выдвигался Н. Я. Данилевским (в его книге «Россия и Европа», книге, которую в целом очень одобряет Достоевский) проект того, чтобы Константинополь стал общим городом всех восточных народностей, что решительно осуждает Достоевский (стр. 381). Он соглашается с Данилевским, что Константинополь не может стать вольным городом, вроде как прежде, например, Краков[202], «не рискуя сделаться гнездом всякой гадости, интриги, убежищем всех заговорщиков всего мира, добычей жидов, спекулянтов и проч.» (!) Данилевский считает, что для России единоличное обладание Константинополем «будет искусительно… и возбудит в ней дурные завоевательные инстинкты», и потому он склонен к тому, чтобы оставить пока Константинополь за Турцией (стр. 385). По мнению же Достоевского, Константинополь должен быть наш, так как (стр. 383): «Константинополь есть центр восточного мира, а духовный центр восточного мира и глава его есть Россия». Через несколько лет, перед самой смертью, в январе 1881 года, Достоевский как будто забывает Восток в смысле противоположения Западной Европе и по поводу взятия Скобелевым[203]Геок-Тепе говорит об экспансии России в Азию и даже рекомендует позабыть неблагодарную Европу, которой Россия последние века непрерывно служила и заслужила только черствую неблагодарность (стр. 540–541). Здесь он уже говорит о цивилизаторской миссии России в Азии и высказывает здравые идеи о необходимости строительства железных дорог в Сибирь и Среднюю Азию (стр. 544), что тогда вызывало сопротивление большинства недальновидных людей. В конце XIX века эти проекты были осуществлены крупнейшим нашим государственным деятелем Витте. Но эта программа не имеет никакого отношения к спору православия с католичеством.
6) Католический заговор. Но вернемся в Европу. Та война, которую с такой уверенностью пророчествовал Достоевский, к счастью, не состоялась. Правительство Александра II уступило Западу в вопросе о Константинополе. Но полезно рассмотреть подробнее эту ошибку Достоевского. Она связана с его религиозными взглядами и считается весьма реакционной. Почему? Для большинства марксистов потому, что Достоевский был не только религиозным православным человеком, но поддерживал православие именно в его сложившейся в России форме, как поддержку самодержавного режима. Но есть и другая сторона – фанатическая ненависть к католичеству (стр. 384):
«Восточный вопрос есть в сущности своей разрешение судеб православия. Судьбы православия связаны с назначением России. Что же это за судьбы православия? Римское католичество, продавшее давно уже Христа за земное владение, заставившее отвернуться от себя человечество и бывшее таким образом главнейшей причиной материализма и атеизма Европы, это католичество естественно породило в Европе социализм. Ибо социализм имеет задачей разрешение судеб человечества уже не по Христу, а вне Бога и вне Христа, и должен был зародиться в Европе естественно, взамен упадшего христианского в ней начала, по мере извращения и утраты его в самой церкви католической.