Александр Лопухин – Законодательство Моисея (страница 32)
В таком виде представляется положение рабов у евреев, как оно обусловливается экономическим и социальным порядком вещей в Моисеевом государстве. Уже отсюда видно, насколько положение еврейского раба было лучше, чем, напр., положение римских рабов, которые non pro personis, sed pro rebus, immo pro mllis habebantur*(410). Но это преимущество рабского состояния у евреев перед рабским состоянием у римлян (в смысле гуманности) обнаружится еще более, если обратим внимание на юридическое, правовое положение еврейского раба.
Приобретенный указанными выше способами раб из чужеземцев, по закону Моисея, становился полною, неотъемлемою, вечною "собственностью" господина. "Чтобы раб и рабыня были у тебя, то покупайте себе раба и рабыню у народов, которые вокруг вас. Также и из детей поселенцев, поселившихся у вас, можете покупать, и из племени их, которое у вас, которое у них родилось в земле вашей, и они могут быть вашею собственностью. Можете передавать их в наследство и сынам вашим по себе, как имение; вечно владейте ими, как рабами"*(411). По-видимому законодатель смотрит здесь на рабов как на экономическую ценность, имеющую такое значение, какое имеет для хозяина и всякое другое имение. Этот взгляд выражен еще точнее в другом определении закона, по которому раб прямо называется "серебром" господина*(412). Так, рассматриваемый раб естественно подлежал и всем отношениям, свойственным имению, т.е. господин мог продать его или отдать в наследство, подарить или заложить, по своему усмотрению*(413), как это отчасти и прямо указано в законе*(414), а отчасти предполагается им. Таким образом, судя по этим определениям закона, рабы как будто не ценились как личности, а только как движимая, животная собственность, non pro personis, sed pro rebus habebantur, как у римлян. Но это только по-видимому. Закон действительно смотрит на рабов как на собственность, как на имение, как на серебро господина, но такой взгляд он ограничивает только тою стороною раба, какою он на самом деле есть "имение" или "серебро" господина, именно стороною его покупной ценности или приносимой им пользы или выгоды для господина. В этом отношении и всякий свободный работник может быть назван серебром того, для которого он зарабатывает прибыток своим трудом. Сущность юридического положения раба у евреев точно определится только тогда, если будет указано отношение закона к личности раба. А в этом отношении закон принимает совершенно иной характер.
В древнем мире, при всеобщем господстве начала "поглощения личности государством", личность обыкновенно ценилась не сама по себе, а по принадлежности к тому или другому обществу или классу в обществе. Такой же взгляд, между прочим, проглядывает и в законодательстве Моисея, когда он, отделив израильский народ от всего окружающего мира как избранный, священный народ, ему одному предоставил и пользование теми преимуществами, которые соединялись с этим положением. Всякий, не принадлежавший к этому обществу, не имел права на присвоенные ему преимущества. Понятно отсюда, какое великое преимущество для рабов узаконил Моисей, введя их в число членов избранного народа". А это он ставил первым условием поступления иноземца в рабство к еврею, узаконив для него обрезание - этот знак "вечного завета" Иеговы с Авраамом*(415). Допуская раба к этому высокому преимуществу, присвоенному исключительно членам "избранного, священного" народа, законодатель тем ясно давал знать, насколько он ценит личность раба. Он, значит, смотрел на него не просто как на бездушную вещь, "движимое имение", а признавал в нем полную человеческую личность; а посредством обрезания вводя его в общество "избранного народа", делая его, так сказать, членом священного организма, делал его в некотором роде участником и тех преимуществ, какие были присвоены этим членам. Благодаря такому положению в теократическом государстве раб получал права как личность. Его личность становилась неприкосновенною. Господин не имел права на его жизнь и смерть и даже терял всякое право на него за повреждение у него какого-либо члена. "Если кто, - говорит закон, - ударит раба своего или служанку свою палкою, и они умрут под рукою его, то он должен быть наказан". "Если кто раба своего ударит в глаз или служанку свою в глаз и повредит его; пусть отпустит их на волю за глаз. И если выбьет зуб рабу своему или рабе своей; пусть отпустит их на волю за зуб"*(416). Правда, в отношении к первому случаю закон делает некоторое ограничение, налагая наказание на господина только за удар, причиняющий скорую, мгновенную смерть, и освобождая от наказания, если смерть последует через день или два дня после удара*(417); но в этом видна только мудрость законодателя, по которой он принимает во внимание все обстоятельства, могущие служить к смягчению или отмене наказания за преступление, каковыми в данном случае могут быть ненамеренность и посторонние неблагоприятные условия, сделавшие несмертельную рану смертельною. Да притом и самая потеря раба, неожиданная для господина, намеревавшегося только наказать его, была уже достаточным для него наказанием, так как, лишаясь раба, он лишался "своего серебра". С другой стороны, закон, требовавший от господина в случае повреждения у раба какого-нибудь члена ("глаз" и "зуб" по свойству образного восточного языка нужно понимать в смысле конкретного выражения для всех членов вообще) отпущения его на свободу, тем самым значительно ограничивал употребление жестоких наказаний для рабов, так что предполагаемый выше случай нанесения смертельных ударов мог быть исключительным, редким явлением.
Таким образом, Моисеево законодательство брало под свою защиту жизнь и здоровье раба. Как личности же, законодательство предоставляет рабу пользование одним из существеннейших преимуществ членов теократического государства - именно празднованием субботы. "День седьмый суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя"*(418), "чтобы отдохнул раб твой и раба твоя, Как и ты"*(419). Этот священный день покоя, следовательно, был установлен не для господина только, но и для его раба, в поте лица трудящегося для него. Значение покоя и отдыха имели также для раба и годы - субботний и юбилейный, когда прекращалась полевая работа, бывшая главным тяжелым трудом для рабов*(420). Наконец, для поднятия нравственного сознания рабов Моисей допускает их к участию как в общих праздничных торжествах народа, так и в частных семейных радостях, выражавшихся в жертвенных обедах. "И сказал Господь Моисею и Аарону: вот устав пасхи: никакой иноплеменник не должен есть ее. А всякий раб, купленный за серебро, когда обрежешь его, может есть ее"*(421). Такое же участие раба допускается и в других праздничных торжествах, в праздновании седмиц и кущей. "Совершай праздник седмиц Господу, Богу твоему. И веселись ты, и сын твой, и дочь твоя, и раб твой, и рабыня твоя, и левит, который в жилищах твоих, и пришелец, и сирота, и вдова, которые среди тебя"*(422). "Праздник кущей совершай у себя семь дней, и веселись в праздник твой ты, и сын твой, и дочь твоя, и раб твой, и раба твоя" и т.д.*(423) Такое участие рабов в народных и семейных торжествах еще более могло сближать господ с рабами и приучать их смотреть на последних не как на низшую по существу породу, а как на равных себе людей, только случайно обделенных судьбой, - следовательно, людей, достойных не презрения, а сожаления, людей, нуждающихся в помощи и защите. Такое сознание законодатель старается поддерживать в народе частым напоминанием ему бедствий его собственного рабского состояния в Египте. Перечислив лиц, имевших право участвовать в праздничных торжествах народа, лиц беспомощных, несчастных, обездоленных, каковы раб и раба, вдова, сирота, пришелец и левит, не получивший земельного надела, законодатель обыкновенно так заключает свое постановление: "помни, что ты был рабом в Египте"*(424), указывая этим на близкий фактический пример тяжести рабского, бесправного, беспомощного состояния. Мотивированный таким образом закон имел сильное влияние на практику. В библейской литературе есть несколько указаний, обрисовывающих отношения господ к рабам. Так, Иов в своем бедственном состоянии, вызвавшем у него искреннюю исповедь во всех его прежних житейских отношениях, говорит, что он никогда не пренебрегал правами своих рабов, когда даже они спорили с ним, что он всегда носил в себе сознание того, что раб и господин равны по человеческому достоинству. "Не Он ли, - восклицает Иов, - Который создал меня во чреве, создал и его (раба); и равно образовал нас в утробе?"*(425) Какую противоположность с этим изречением Иова имеют, например, изречения представителей двух классических народов - Аристотеля и Ювенала. "