Александр Лопухин – Законодательство Моисея (страница 31)
По отношению к рабству как наивысшему выражению попрания достоинства человеческой личности Моисеево законодательство действительно является чрезвычайным фактом во всемирной истории, не имеющим ничего себе подобного в древнем мире; в то время как другие законодательства рабство полагали в основу общества и без него считали немыслимою правильную государственно-общественную жизнь (известны взгляды на это Платона и Аристотеля, выраженные в их "идеальных" государствах), Моисеево законодательство, одно в целом мире, признало его ненормальным явлением и принимало все меры к его ослаблению и уничтожению. "Никакая религия и никакое законодательство древности по своему внутреннему духу, - говорит по этому поводу один исследователь*(397), - не могли так решительно восстать против рабства, как религия Иеговы и закон Моисея, и никакой народ на основании своей собственной истории не мог чувствовать себя призванным к уничтожению рабства более, чем израильский народ. Религия, которая так высоко ставит достоинство человека, как по образу Божию сотворенного существа*(398), законодательство, которое основывает свои законы на таком достоинстве человека*(399) и которое во всех своих определениях имеет в виду не только высшую справедливость, но и нужную заботливость и покровительство для всех несчастных и нуждающихся в помощи людей, народ, наконец, который сам томился под игом рабства и только с освобождением от него стал самостоятельным народом, - все они по необходимости должны были стремиться к тому, чтобы, где только возможно, ослаблять и уничтожать неестественное, унижающее человека состояние рабства". Такая мысль об освобождении проходит, как увидим ниже, по всему Моисееву законодательству и стремится к осуществлению, где и когда только представляются для того благоприятные условия. Тем не менее это законодательство не провозгласило полного уничтожения рабства. Слишком велики были для того препятствия, представлявшиеся как со стороны вообще духа дохристианской эпохи, так, в частности, и со стороны самого народа еврейского, который, несмотря на свое великое призвание, все-таки оставался сыном своего времени, с укоренившимися в нем взглядами и обычаями, часто оказывавшими противодействие самым возвышенным намерениям законодателя. С такими противодействующими элементами законодателю приходилось иметь дело и в данном случае.
Рабство было уже известно еврейскому народу, когда он получил новое законодательство: его исторические предки, как, например, Авраам*(400), имели многих рабов и рабынь. Да и вообще во всем окружающем мире рабство считалось таким необходимым элементом общественной жизни, что народу, не успевшему еще возвыситься сознанием над общим сознанием древнего мира, трудно было отрешиться от прежнего порядка вещей и начать новую жизнь, вполне основанную на началах равенства и свободы личности. Мудрый законодатель вполне сознавал неприготовленность народа к полному принятию новых, возвещенных на Синае начал и потому ввел их в законодательство лишь в той мере и в тех формах, какие были наиболее удобны для народа на его тогдашней степени развития. Наиболее полное осуществление начал равенства было удобнее по отношению собственно к членам теократического государства, как получившим в законе нравственную свободу и ставшим членами "царства Иеговы", священным народом. Поэтому законодатель по отношению к ним провозгласил (в пределах возможности для того времени) уничтожение рабства. В силу теократического принципа, по которому израильтяне, как члены "царства Иеговы", суть рабы Иеговы, они не могли уже быть рабами людей, и их нельзя было "продавать, как продают рабов"*(401). На место рабского состояния по отношению к ним законодатель старается установить состояние свободных "наемников"*(402). Но так как рабство пустило слишком глубокие корни в общественной жизни народа, так что он не мог обходиться без рабов, то законодатель, уступая глубоко укоренившимся в народе обычаям, допустил и существование рабства, хотя в смягченной и ограниченной форме и под тем условием, чтобы рабами были только иноплеменники. "Чтобы раб и рабыня были у тебя, - говорит законодатель, - то покупайте себе раба и рабыню у народов, которые вокруг вас"*(403). Такое узаконение вызвано желанием по возможности ослабить силу необходимо существовавшего в то время зла. Если рабство должно было существовать, то, во всяком случае, оно должно было существовать в такой форме, которая бы всего менее противоречила основными началам Моисеева законодательства; поэтому должно было составляться не из членов священного народа, только что получившего и политическую, и нравственную свободу и призванного возвестить эту свободу всему человечеству, а из тех народов, которые, не получив нравственной свободы, не могли особенно тяжело чувствовать и лишения политической свободы. Правда, в рабство, как увидим после, могли поступать и свободные израильтяне, члены теократического государства, но это было уже исключительным явлением, вызывавшимся особенными обстоятельствами; главная же масса рабов у евреев состояла из чужеземцев и их потомков. К рассмотрению положения этого класса рабов мы прежде всего и приступим.
Рабы из чужеземцев приобретались разными способами. Прежде всего, особенно при первоначальном завоевании Палестины, таким средством служила война, в которой пленные, оставленные в живых, обращались в рабов*(404). Другим и, судя по закону Лев. XXV, 44, главным способом приобретения рабов служила купля, которая при существовании в древнем мире невольнических рынков была самым обыкновенным явлением. Эти рабы в законе носят особенное название - miknath keseph - "купленный за серебро"*(405). Но самыми многочисленными, особенно впоследствии, рабами были так называемые "рожденные в доме", "домочадцы"*(406), приобретаемые естественным размножением уже имеющихся рабов и рабынь. Вот в общих чертах и все способы приобретения рабов, дозволенные или предполагаемые законом.
Трудно определить по этим способам приобретения рабов численность их в Моисеевом государстве, хотя такое определение могло бы бросить значительный свет на степень того или иного правового положения их в государстве, так как чем многочисленнее рабы, тем услуга их ценится дешевле и тем положение их ниже, и наоборот. Есть только одно цифровое данное, и то из времени после вавилонского плена, по которому можно приблизительно составить понятие о численности рабов у евреев. По свидетельству Ездры. II, 64-65 ст., у 42 360 человек израильтян, возвратившихся из плена в Иерусалим, было 7337 рабов и рабынь*(407). Следовательно, если еврейское семейство (понимаемое в смысле отдельного дома или хозяйства) считать круглым числом в шесть человек, то на семейство приходилось по одному рабу или рабыне. Отношение очень хорошее для положения рабов. Правда, эта цифра - из времени после вавилонского плена и, следовательно, по необходимости меньше цифры, которою выражалось число рабов до вавилонского плена, необходимо повлекшего за собою разорение и объединение богатых рабовладельцев, могших иметь значительное число рабов, особенно ввиду неисполнения законов об отпущении рабов из евреев в определенные для того законом сроки*(408), - но в то же время эту цифру можно считать и приблизительно нормальной, особенно для первого времени существования государства, когда равная умеренная степень экономического благосостояния и отсутствие крупных богачей-землевладельцев не представляли условий, благоприятных для развития многочисленного рабского состояния, как, напр., это было в Греции и Риме. Если это соображение более или менее верно действительности, то уже по самому такому положению раба в семействе его правовое положение не могло быть таким униженным и жалким, по которому он не имел бы никакого иного значения, кроме рабочей единицы и притом ничтожной единицы, какою он считался, напр., у богатых римских граждан, имевших 10 000-20 000 рабов. Напротив, здесь в еврейском семействе он часто мог быть необходимым работником, вместе с господином поддерживавшим благосостояние семейства, а в случае болезни господина мог быть единственным работником и содержателем семейства. Отсюда жизнь и здоровье такого раба должны были иметь значительную ценность для господина; а потому и обращение с ним, и содержание его должны были быть несравненно лучше и гуманнее, чем, напр., у богатого римлянина, для которого ничего не значила жизнь десятков и даже сотен рабов. Правда, экономическое равенство не сохранялось у евреев с математическою точностью: мало-помалу обозначалось разделение их на бедных и богатых, т.е. таких, из которых первые вовсе не могли иметь рабов, а последние могли иметь значительное количество их; но, во всяком случае, развитие бедности и богатства, благодаря мудрым аграрным законам Моисея, не доходило до таких крайностей, как в Риме, и потому указанное выше отношение не могло особенно резко изменяться, так как значение раба у евреев как ценного, необходимого "работника" в семейства никогда не теряло своей силы и он никогда не рассматривался как бездушное орудие удовлетворения прихотей господ. На это указывает, между прочим, и филологическое значение слова - ebed (от глагола abad - работать, служить), никогда не носившего на себе такого презренного характера, как, напр., римское servus или греческое