Александр Лопухин – История христианской церкви в XIX веке. Том 1. Инославный христианский Запад (страница 77)

5. «Несмотря на то, что формально все протестантские исповедания слились в одно и усвоили себе общее название «Евангелической церкви», на деле они существуют совершенно так же, как и ранее», – замечает один из современных наблюдателей религиозной жизни Германии88. «Даже более, продолжает он: число делений протестантства все растет и растет, так что часто совершенно не знаешь, в какой секте присутствуешь. Таких отделившихся от господствующей церкви страны религиозных сект в Германии очень много. Кроме четырех основных делений протестантства на лютеран, реформатов, евангеликов и баптистов, здесь можно насчитать до пятидесяти других более мелких сект, при полной невозможности описать все существенные разности в их учении»89. «Едва ли какой-либо мыслящий человек, – говорит один из главных деятелей протестантской унии, – не согласится, что евангелическая церковь современной Германии представляет с внешней стороны картину такого разделения партий, какое едва ли было с самых дней реформации»90.

Печальное состояние современного нам протестантизма не скрывают и сами его последователи. «Наша церковь, – говорит напр. суперинтендент Таушер на пасторской конференции в Берлине (1893 года), – не имеет ни вида, ни доброты. Место духовного единства заняло печальное разделение: из свободной Церкви, о которой говорит ап. Павел, наша превратилась в рабу новейшего богословского трибунала и современного церковно-политического режима»91.

Отсутствие свободы религиозно-церковного управления и давление политического гнета, противоречащее понятию церковной автономности, заставили многих из протестантов отделиться от господствующей церкви; отсюда возникает дробление протестантизма на частные общины и образование так называемых «свободных церквей». Этот процесс дальнейшего дробления протестантизма является как бы обратной стороной унионистского движения; он развивается параллельно с ним и даже в зависимости от него. В конце XVIII и в самом начале XIX века прусским правительством была ясно выражена тенденция низвести церковь на степень внешне-государственного института. Указом, напр., 1808 года все церковные дела и учреждения передавались в ведение министерства внутренних дел под один параграф со школами и театрами92. И вот, в то же самое время раздается голос Шлейермахера, что «церковь – не в храме, где неразумная толпа пост свои хоралы, а в свободных тайниках духа». Он стремится, таким образом, восстановить ту невидимую церковь, лишенную всякой внешней оболочки, всяких внешних – стесняющих человека рамок, которая утверждается и основоначалами лютеранства. В силу громадного влияния этого богослова-философа на все новейшее лютеранское богословие, указанные воззрения его имели и имеют руководящее значение при разработке вопроса о церкви для целой половины богословов современного лютеранства93. Чем определеннее и резче выражались на практике общественно-государственные попытки придать церкви определенную внешнюю организацию, тем усиленнее богословами либеральной школы развивалось учение о церкви как чисто духовном институте, не подлежащем никакой внешней регламентации. Либеральные воззрения на церковь, согласные в своих отрицательных пунктах, далеко не так однообразны в раскрытии положительных взглядов. В области библейско-теоретических и догматико-символических раскрытий вопроса о церкви господствует в настоящее время такое разнообразие мнений, что ученый, взявшийся за разработку данной темы, имеет дело с настоящим вавилонским смешением языков»94. Ахиллесова пята всего протестантизма – в вопросе, как согласовать церковное единство с личной свободой, обязательность внешнего авторитета с внутренней автономией верующих? Разрешение этого вопроса характеризуется полным противоречием теории с практикой. В особенности резко это противоречие сказалось в лютеранском учении о церкви: теория требовала создания невидимой церкви без всякой иерархии, как это видно напр. и из вышеприведенных слов Шлейермахера; практика же вынуждала сообщить церкви ту или иную внешнюю организацию, чтобы она совершенно не утратила всякое подобие благоустроенного церковного общества. «Девятнадцатому веку, а вместе с ним и современному лютеранству, в наследие от прежних веков осталось, таким образом, разрешение неразрешимой с лютеранской точки зрения проблемы: или, согласно с основными началами реформации, создать церковь, которую нельзя внешне определить, которая – в силу того – не может быть реальной; или, напротив, отказавшись от основных начал реформации, создать действительную, реальную церковь. Вся жизнь новейшего лютеранства и сосредоточивается около разрешения этой неразрешимой проблемы»95. История XIX века в этом отношении особенно поучительна: она представляет нам опыты решения назревшего вопроса в том и другом роде, но с одинаково-печальным результатом. С опытами решения данного вопроса в последнем смысле, т. е. в смысле создания внешней, видимой церкви мы отчасти уже знакомы это – унионистская попытка, давшая официальную, правительственную церковь Германии, – и ортодоксальное движение, представляющее реакцию ему, идущую по пути от протестантства к рим.-католицизму. Что касается первой из них, т. е. правительственной организации церкви, то она не выдерживает критики с двух сторон: она противоречить основному началу протестантского учения о невидимой духовной церкви, так как пытается создать видимую, внешнюю; но она не удовлетворяет и сторонников истинной церковности, которые справедливо находят, что это не церковь, а полицейско-гражданский институт. Лучшим приговором полной несостоятельности такой церкви служит доклад Д. Веркена, сделанный им па церковно-социальной конференции в Берлине, который весь переполнен жалобами на крайне стесненное и рабское положение протестантской церкви в Германии96.

Сознание такого положения вещей и желание сообщить протестантской общине большую церковность привело консервативную партию лютеранских богословов к такой организации церкви, которая довольно сильно напоминает рим.-католическую. Залог истинной церковности все защитники ее справедливо полагают в восстановлении древнего епископата и, вместе с ним, прежнего дореформационного церковного устройства, – разумеется, только без папы. Такое решение вопроса о церкви дает партия ново-лютеранских богословов, или школа «новой ортодоксии»; и должно заметить, что она очень популярна в современном протестантстве, где начинает находить для себя и практическое осуществление. Один из самых видных представителей современного протестантизма, Адольф Гарнак, окатолизирование евангелического понятия о церкви признает отличительной чертой новейшего лютеранства. «Евангелическое понятие о церкви, – пишет, напр. он, – близко к совершенному исчезновению, и кто осмеливается вспоминать о нем, тот порицается как пустой мечтатель. Большинство наших влиятельных церковных газет, к которым должно причислить две-три политических, работают в пользу окатолизирования церкви... Этот процесс постепенного окатолизирования евангелического понятия о церкви совершается с такой последовательностью и с такой стихийной силой, что церковное правительство, по-видимому, должно иметь много усилий, чтобы противиться ему; но оно почти бессильно против вновь образующегося понятия о церкви, совершающегося на глазах»97.

Действительно, в современном лютеранстве снова оживают все главные из древне церковных форм: возвышается авторитет предания, создается строго определенный богослужебный ритуал, определяемый специальными актами, воскресает римско-католический взгляд на таинства, и наконец, к довершению всего, духовное сословие видимо выделяется и возводится на высоту. «Если подобное течение, – пишет Гарнак, – продолжится далее, то из протестантизма выродится второй католицизм, только более скудный и менее серьезный в религиозном отношении, чем первый; ибо римский католицизм имеет папу, святых и монахов, а мы их не имеем и никогда не получим»98. Постепенно усвояются и все следствия римско-католического понимания церкви фанатизм, властолюбие, религиозная нетерпимость, церковная формалистика и полицейский характер церковного управления.

Таково практическое решение вопроса о церкви, господствующее в современном ортодоксальном протестантизме. Не требуется особенного труда, чтобы видеть, что протестантизм стал здесь в явное противоречие со своими основами и пришел к полному самоотрицанию. Приблизиться к ненавистному для протестантов латинству, вернуться снова к тому историческому моменту, с которого началась реформации, – не значит ли это для протестантизма изменить самому себе, сознаться в бессмысленности реформы и признать всю трехвековую историю протестантизма за пустой, обманчивый призрак? А так именно и поступает ортодоксальней лютеранизм!

В крайность другого рода, хотя и ведущую к тому же самому результату, впадает либеральный протестантизм в своем учении о церкви. Верный основным началам протестантизма, что церковь – «царство чистой мысли, небесное, всеобъемлющее тело Христа», – он не признает определенной внешней регламентации церкви, выдвигая в понятии о ней исключительно внутреннюю сторону взаимоотношения ее членов. С этой точки зрения, учение о церкви никогда не может быть определенным и законченным: оно вечно растет и изменяется, как и сама жизнь, отражением которой оно служит. Прямым практическим следствием таких воззрений является абсолютная свобода, или – точнее – полный произвол для верующих в отправлении религиозно-церковной жизни. «Наиболее характерным выражением этой свободы можно считать поднятый в новейшем лютеранстве вопрос о необязательности употребления апостольского символа при богослужении (Apostolikumsirage), который до сих пор служил главным выражением единства богослужебного культа в лютеранстве»99. Естественно, что такая свобода, в конце концов, приводит к полному отрицанию церкви, как единого целого. «Если на самом деле я могу отправлять церковно-религиозную жизнь так, как мне угодно, значит я могу принадлежать ко всякому религиозному обществу, и даже мало того – я могу не принадлежать ни к одному церковному обществу, могу сам из себя составить целую церковь»100. Отсюда – полный простор для возникновения и развития в протестантизме множества самых разнообразных сект и обществ с мистико-рационалистическим характером. Не вдаваясь в детальное знакомство с ними, мы остановимся только на тех, в которых вопрос о церкви ставится и разрешается принципиально; это, так называемые, «свободные церкви», представляющие последнее слово либерального протестантизма. Такова напр. свободная церковь, проповедуемая Вине. По учению последнего, церковь не есть только отрицание союза с государством и народом, но вместе с тем и отрицание ее самой, в смысле определенной величины. Поэтому бесконечное расчленение церкви на множество сект и образование возможно большего количества последних, по взгляду Вине, нужно считать проявлением нормальной жизни церкви, знамением ее духовного роста. Отсюда, чем больше в церкви различных сект и обществ, тем лучше для нее. И действительно, если чем другим, то именно этим протестантская церковь смело может похвалиться: там у каждого сколько-нибудь оригинального мыслителя – своя церковь. Но у всех их одно общее основание – представление о церкви невидимой и сверхопытной, представляющей собой духовно-нравственный союз верующих, объединенных взаимной любовью и проникнутых высоким нравственным настроением.