Александр Лопухин – История христианской церкви в XIX веке. Том 1. Инославный христианский Запад (страница 63)

Это нюренбергское заявление, составленное от лица лучших представителей науки и даже смешанного общества, было тем шагом, который выводил новое движение прямо за пределы римской церкви. Так оно и понято было ультрамонтанской партией, от лица которой в официальном органе папы, «Catholic», прямо говорилось: «Нюренбергское заявление наполняет нас глубочайшею болью; оно возникло не на католической почве, оно есть формальное отречение от нашей общей матери – церкви. Впрочем, это заявление имеет и хорошую сторону: благодаря ему кризис кончился; тому опасному положению, при котором еще существовала известная неясность, так что истина и заблуждение, друг и недруг могли идти рука об руку, – этому положению зараз положен конец. Кто, посему, теперь подпишет это заявление, будет ли он мирянин или священное лицо, того постигнет анафема, которою ватиканский собор оградил оба пункта вероучения, отвергаемые здесь как новое, никогда не признававшееся церковью учение».

Так началось старокатолическое движение: возникнув сначала в Германии, оно потом быстро нашло себе сочувственные отклики по разным странам Западной Европы, возбуждая сочувствие во всех тех, для кого были еще дороги интересы религии и церкви. Ввиду такого живого сочувствия, встреченного новым движением, можно бы ожидать, что оно, как соответствующее назревшим потребностям, получит быстрое развитие, и действительно представит из себя грозный протест против крайностей папизма. Так этого и ожидали многие, и сочувствовавшие ему в различных странах громко высказывали уверенность, что, наконец, явилось движение, которое сломит своеволие Рима и послужит поворотным пунктом к возвращению его на путь раскаяния в своих исторических прегрешениях. Однако этой надежде не суждено было осуществиться, для чего были весьма важные причины. С самого начала движение обставлено было крайне неблагоприятными условиями, которые сильно тормозили его развитие. В ряду этих, неблагоприятно сложившихся для развития нового движения обстоятельств самым главным было вообще состояние западноевропейского общества того времени, к которому относятся появление и история старокатолицизма. Это было время, когда в среде западноевропейского общества, вследствие укоренившегося на Западе разлада между религией и культурой, получил сильное развитие материалистический скепсис, повлекший за собою охлаждение по отношению ко всякой религиозной истине. Проникнув в среду протестантских обществ, этот скептицизм не только не миновал высшего римско-католического мира, а напротив нашел в нем еще более благоприятную для себя почву – быть может отчасти потому, что там в гораздо большей степени, чем в протестантском мире, издавна чувствовалось противоречие между научной и религиозной областью. Старокатолицизм с его религиозным воодушевлением, с его верой в откровенную истину и с его ревностью против религиозного заблуждения, естественно при таком религиозном состоянии цивилизованного западного общества должен был показаться последнему анахронизмом. Подобное состояние западного общества не могло не отозваться тем более невыгодно на развитии нового движения, что оно, как движение не только религиозное, но вместе с тем и научное, могло, особенно на первых порах своего существования, найти себе отклик и сочувствие лишь в среде именно образованного общества; масса же простого народа первоначально не могла сочувствовать ему по той простой причине, что ватиканский собор в глазах ее являлся собором вселенским, а противники его – еретиками, так как именно в таком духе изображала их доступная для ее понимания мелкая ультрамонтанская пресса, из которой простонародье, по невежеству и неспособности читать ученые сочинения, и могло только получать сведения о совершавшихся в западном церковном мире событиях. Немало значения затем имели в этом отношении и политические обстоятельства времени. Как раз во время зарождения старокатолицизма возгорелась война между двумя главнейшими европейскими государствами – Германией и Францией, сосредоточившая на себе все внимание правительств не только этих государств, но и вообще всего европейского мира, так как от того или другого исхода этой борьбы зависело то или иное положение всех вообще европейских государств. При таких обстоятельствах, как германское, так и другие правительства, естественно могли упустить из вида то, что совершалось внутри римско-католического мира, и оставить новое движение без всякой поддержки. Так оно действительно и было. Старокатолическое общество долго после своего возникновения обращало на себя очень мало внимания со стороны правительственных сфер, оставаясь обществом юридически непризнанным. А так как от этого признания зависело, в сущности, все – и право на беспрепятственное удовлетворение разного рода церковных нужд, и материальное благосостояние нового общества, то это последнее, действительно, сразу же, при самом начале своего существования, оказалось в крайне стесненном положении, – в полнейшей материальной и религиозно церковной зависимости от курии. Последняя воспользовалась этим обстоятельством, чтобы сначала в Германии, а потом и в других государствах подавить только что зарождавшееся движение.

Оставляя пока в стороне простой люд, все свое внимание римская курия сначала сосредоточила на вождях старокатолицизма, в которых заключалась вся сила его. К какой тактике при этом прибегала курия, об этом можно судить по характерным словам, которые генерал иезуитов Беккс произнес еще на ватиканском соборе: «Если, – сказал Беккс – изменяется ветер, то изменяются и флюгера, причем прежде всего, конечно, те из них, которые находятся высоко. Дайте теперь убедиться высшим церковным князьям в том, что им остается на выбор: или принять ватиканский догмат и продолжать жить в своем великолепии и славе, или лишиться должности, быть отлученным от церкви, обесчещенным и опозоренным, взять в руки нищенский посох, – дайте им хорошенько понять это, и тогда не нужно будет ни одного из них склонять на нашу сторону: все они поспешат сами, все». И тактика эта возымела силу. Еще в конце сентября 1870 г., когда главные вожди старокатолицизма, узнав о том, что некоторые из епископов оппозиции приняли составленное в Фульде послание в защиту нового догмата, собрались в Вене и разослали оттуда к остававшимся на ватиканском соборе верными своим убеждениям епископам особое послание – с увещанием не изменять своих убеждений, то из последовавших затем ответов можно было заключить, что из шести епископов, к которым были разосланы послания, только двое – Гефеле ротенбургский и Штроссмайер дьяковарский – остались верными высказанным ими прежде взглядам, остальные же четверо – Раушер венский, Шварценберг пражский, Грейн галленский и Михаил бамбергский – перешли на сторону ультрамонтанской партии. Вскоре затем сделалась также очевидной измена прежним убеждениям и со стороны епископов: Эбергарда трирскаго, Конрада Мартина паденбергскаго, Динкеля аугсбургского, Кеттелера майнтского и Фюрстенберга ольмютского. За ними, наконец, последовали и Гефеле ротенбургский и Штроссмайер дьяковарский; так что немецкое старокатолическое общество, таким образом, осталось совершенно без епископов. При таком положении, не имея пред собою оппозиции со стороны епископов, курии было не особенно трудно действовать прямо насилием по отношению к профессорам, как уже лицам подчиненным. При том некоторые из епископов не только изменили своим прежним убеждениям, но даже еще старались подслужиться Ватикану, и с этою целью стали принимать разные насильственные меры, чтобы поколебать убеждения у тех старокатоликов, которые остались верными им, и, конечно, прежде всего, у тех из борцов за старокатолическую истину, которые своею ученою деятельностью могли быть особенно вредны для папства, т. е. у профессоров рим.-католических факультетов. Особенно усердным оказался в этом отношении мюнхенский архиепископ Шерр, который 20 октября 1870 г. отправил богословскому факультету мюнхенского университета отношение с требованием «ясно и определенно высказать свои мнения относительно определений ватиканского собора». Семь профессоров университета, после долгих колебаний уступили епископскому давлению, признав в отправленном 29 ноября архиепископу объяснении «вселенский характер ватиканского собора, и определений ого, в особенности определения о церкви Христовой». Зато двое из профессоров, наиболее известных своею ученою деятельностью – Деллингер и Фридрих – решительно отказались изменить своим убеждениям. Напрасно архиепископ принимал всякие меры, чтобы склонить выдающихся профессоров к подчинению Ватикану, и прибегал даже к заискиваниям. Но когда все средства оказались безуспешными, то архиепископ решил прибегнуть к строгим мерам, и угрожал им отрешением от должности. Обоим профессорам был назначен срок; но вот прошел и срок, а непреклонные борцы за церковную истину остались при своем убеждении, и сначала проф. Фридрих (15 марта), а затем и Деллингер (29 марта) дали окончательное объяснение, в котором стояли на своем убеждении, решительно отвергая ватиканский догмат. Особенно замечательно было объяснение Деллингера, которое, по силе духа и основательности суждений, стало одним из замечательных церковно-исторических памятников нового времени. В нем, прежде всего, с беспощадною ясностью доказывалась несостоятельность нового догмата, как противоречащего св. Писанию, св. преданию и всей истории церкви; потом, с не меньшею ясностью и обстоятельностью, доказывался невселенский характер ватиканского собора, который по тирании, выразившейся на нем, напоминал собою разбойничий собор 449 г., и наконец, в заключении говорилось о тех ужасных последствиях, которые неизбежно повлечет за собою ватиканский догмат. «Власть, присвояемая папе по ватиканским определениям, – говорилось в этом объяснении, – безгранична, необозрима, она может простирать свои действия всюду, где, – как говорит Иннокентий III, – есть грех, может каждого подвергать наказанию, не терпит никакой апелляции... При новом догмате папа всегда одним словом urbi может каждое положение, учение и требование сделать непогрешимым догматом веры... Как христианин, как богослов, как историк и как гражданин, я не могу принять нового догмата. Как христианин: ибо он несовместим с духом Евангелия и с ясными изречениями Христа и апостолов...; как богослов: ибо он стоит в непримиримом противоречии со всем истинным преданием церкви; как историк: ибо я знаю, что... выражающее в этом догмате стремление осуществить теорию мирового господства обагрит Европу потоками крови, опустошит страны и разрушит прекрасное здание древней церкви... Как гражданин, наконец, я не могу принять нового догмата, ибо он, с его притязанием на подчинение государств, монархов и всего политического строя папской власти... поведет к гибельной розни между церковью и государством... И если бы это учение, от последствий которого погибла древняя Германская империя, восторжествовало, наконец в католической части Германии, оно немедленно бы посеяло семя неисцельного разложения в только что созданной новой империи».