Александр Ломтев – Лента Мёбиуса (страница 4)
Пятница неотвратимо катилась к финалу. Физик-теоретик Егоров потихоньку задремывал в своей холостяцкой постельке, с иронической удовлетворенностью поглядывая слипающимися глазами то на светящиеся стрелки настенных часов (23.30, 23.31, 23.32…), то на звездное небо за колышущимися гардинами открытого окна. Последнее, что он увидел, с улыбкой проваливаясь в сон – мигающим светлячком заходящий на посадочный круг пассажирский самолет…
Олигарх Абралович возвращался из Аргентины. Он дремал в широком кресле VIP-салона, расслабленный порцией хорошего коньячку под вегетарианскую закусочку. В полусне он улыбался, вспоминая, какого шикарного попугая купил в подарок дочке….
Клетка, которую приобрели для перевозки попугая в Россию, оказалась слишком хлипкой для такой крупной птицы с железным клювом. Прутики клетки он перекусил словно пассатижами и, выбравшись наружу, принялся изучать багажный отсек. Пернатого аргентинца сразу заинтересовали яркие кнопочки и рычажки каких-то приборов на белой стене. Мощный клюв тут же пошел в дело. Вдруг что-то щелкнуло, зашипело, громко треснуло, и свет в салоне погас. Сквозь сон Абралович почувствовал, как самолет резко завалился на правое крыло и провалился в низ. Вынырнув из дремы, вытаращив глаза Абралович, прижатый к креслу чудовищной перегрузкой, увидел стремительно несущиеся ему навстречу окна многоэтажки…
На Кавказ
Он отрешенно смотрел на воду расширенными глазами, и в глазах этих, как и в воде, плавился закат. За нашими спинами высилась стена красивого монастыря, и в изгибе купола тоже горело заходящее солнце. Я помнил этот монастырь еще в те времена, когда во дворе его размещалась тракторная мастерская, а у могилы прославленного адмирала валялись гусеничные траки, и мне было странно слышать новое живое дыхание в старых монастырских стенах, перезвон колоколов, как странно было видеть и этого нестарого монаха, сидящего рядом со мной на берегу речки.
В черной рясе, в грубых черных ботинках, он сидел в позе врубелевского демона и вроде бы и для меня, а все же, скорее, для самого себя рассказывал. Давно известно, что чужому, постороннему человеку всю подноготную свободно рассказать можно, вот он и рассказывал:
– Вдвоем они были. Обе в чем-то непонятном, словно в тогах каких. Вошли ко мне в келью, хотя келья была заперта на крюк. Как – не знаю. Говорят: пойдем с нами! Я говорю, как я пойду, настоятель убьет меня, если я без спросу уйду за ворота обители. Говорят: не узнает, пойдем, мы быстренько – туда и обратно. Куда, спрашиваю. Отвечают – на Кавказ сходить надо. Понимаешь? На Кавказ! Я думаю, крыша у теток поехала. А может, у меня поехала. Одна была постарше, другая – помоложе. И сам не знаю, отчего, встал и пошел за ними. Идем по двору, идем за ворота, никто меня не окликает. Иду и мучаюсь – через двадцать минут служба. Одна – постарше – вдруг оборачивается и говорит, да успокойся, успеешь ты на службу-то.
Вот вышли за ворота, один поворот, другой, и я места вдруг что-то узнавать перестал. Глазом моргнуть не успел – мать моя! Горы! Кавказ! Прямо как в кино. Ну, думаю, точно: от молитв да от поста крыша поехала. А старшая опять говорит – успокойся, все у тебя с головой в порядке. Смотрю – палатки, танки, народ военный ходит, идем мимо часового, он на нас смотрит, но ничего не говорит, мы мимо, а он напрягся весь, покраснел, а застыл, как статуя, и молчит. Приводят они меня в госпиталь. Огромная палатка, там кровати, столы, занавеси марлевые, медсестры бегают, врачи над столом операционным склонились. Ну, вот, говорят женщины, пришли. И что теперь, спрашиваю. Теперь, отвечают, будем за ранеными ухаживать, самым тяжелым помогать.
И стал я вместе с женщинами за ранеными ходить. Тяжелая была работа. И физически тяжело, но во много раз тяжелее душевно. Вот смотришь – молодой паренек на столе, раз – и летит его отрезанная нога в мешок, а мешок в огонь. А когда он очнется? Ужас просто.
Одному такому сразу обе ноги отняли. Вася его звали. Худенький, в веснушках весь. Лицо бледное-бледное, и веснушки на нем просто горят.
Вот смотрю на него и думаю: Господи, как же так могут люди друг друга ненавидеть, как помещается в их душах такое зло? Вот жил этот парнишечка – по рукам видно, что деревенский, – с девкой гулял, планы строил. Папка с мамкой его от армии откупить не сумели, а может, и сам напросился, в деревнях-то еще таких немало осталось. А теперь лежит под простыней, а ноги его отдельно лежат. И ради чего он стрелял, ради чего в него стреляли. И есть ли что-нибудь на свете такое важное, ради чего это стоило сделать?!
Что такое девятнадцать лет – и без ног? Это понять трудно. Невозможно. А как вынести?
Три раза он пытался с жизнью покончить. Три раза я его отговаривал. Бывало, всю ночь напролет говорю, говорю, говорю… Сейчас уж не вспомню, что и говорил-то. Его ведь понять просто: причин не жить в его положении – тысяча. А чтоб жить?
........................................................................
И вот что интересно, я все думал, как это никто не спросит, откуда я взялся. И правда, доктор или медсестра вдруг посмотрят на меня, словно что вспомнить пытаются, постоят-постоят и отвернутся, вроде как некогда, дел много.
Я как-то даже про монастырь забыл, как время летело – не помню. День мы там пробыли, неделю или месяц – не знаю. Вымотался я – сил нет!
Выйдешь, бывало, на волю. Палатки, палатки, вагончики, фургоны какие-то, люди военные туда-сюда, а в воздухе – пыль. Пронесется по страшной глинистой дороге танк, пролетит пузатый вертолет над самой головой, где-то грохнет что-то – взрыв ли, гроза ли в горах… Как во сне…
Вот пришло время, Вася начал приходить в себя. Стали собирать его в другой госпиталь на долечивание. Снял я крест свой нательный, подал ему и говорю, мол, пока ты жив, Бог тебя не оставит, ему, говорю, все равно – есть у тебя ноги или нет, главное, чтоб душа была. А он заплакал и говорит, мол, не забуду вас никогда…
И тут подходят опять ко мне мои спутницы, и старшая говорит: ну, поработал, теперь пойдем обратно. Ну, пошли… К монастырю подходить стали, чувствую, один иду, оглянулся – точно, женщины как в воду канули.
Вошел я в келью – словно очнулся. Оглянулся – дверь закрыта, крючок накинут. Потрогал – крестика нательного нет. Бухнулся на колени, помолился, да и на службу. И ведь точно не спал, не бредил. Руки всю работу госпитальную помнили, да и тело болело, словно целые сутки вагоны с чугуном разгружал…
Понятное дело, никому я об этом не рассказывал. Да и как расскажешь, кто поверит – решат, мухоморов мужик объелся или крыша съехала. Да я и сам уже забывать начал, было – не было…
В общем, год, другой прошел, заутреня, обедня, пост, разговенье, зима, лето, жизнь вперевалочку, ничего особенного…
А вчера иду по монастырскому двору и чую – кто-то смотрит на меня. И тут кидается ко мне молодой паренек. Костыли, старая камуфляжка, сумка через плечо, в общем, калека-паломник. Одной ноги вовсе нету, вместо второй – явно протез.
– Помните меня?! – кричит. – Ханкала, госпиталь, ходили вы за мной, умереть мне не дали! Ну, помните?!
А я молчу, чего сказать-то, я и в Ханкале-то никогда не был. А он свое: да как же, Вася я! – и крестик мой мне показывает.
И вот что было делать? В голове словно перемешалось все, колоколом гудит: не может такого быть, ну, не может! Ну, и убежал я, не смог я все это переварить. Не осилил. Да и сейчас не осиливаю…
Солнце окончательно провалилось в черный частокол сгоревшего в закате леса, последний золотой блик стек с купола и утонул в темной реке. Монах словно очнулся, посмотрел на меня, будто впервые увидел, поднялся на ноги, буднично сказал:
– Холодает, утром туман будет большой. Пора…
Я поднялся следом за ним, и мы пошли узкой тропой, задевая отсыревшие лопухи, к калитке в стене монастыря. Во дворе он, не останавливаясь, обернулся: «Ангела хранителя вам в дорогу», – и свернул к кельям, а я пошел к воротам. На быстро густеющем небе проявлялись первые звезды, козодой покрикивал на ближних лугах, дорога уходила от монастырских ворот через травянистую низину в колонны соснового бора, сворачивала и тянулась на юг. «На Кавказ», – отчего-то подумалось мне.
Возвращение
Он возвращался…
Виктор Иванович любил возвращаться. Даже больше, чем уезжать. Багажник "десятки", задние сиденья завалены подарками в ярких, пестрых упаковках, колеса наматывают последние километры серой с тенями сосен поперек трассы. Голова легка и свободна от всяких дел, а душу греет ожидание встречи. Ожидание давно заведенного ритуала. Сначала – дом. Потом – работа. Потом – друзья… Тебя могут не замечать полгода, с тобой могут поссориться по пустяку и перед отъездом даже не проводить, но когда ты возвращаешься издалека после долгого отъезда, тебе всегда рады… Хоть ненадолго…
Под ровное урчанье мотора на полупустой трассе так хорошо думается, припоминаются приятные моменты прошлых встреч.
Виктор Иванович уже увидел знакомый изгиб дороги, из-за которого вот-вот покажется дальняя заводская труба и сахарные кубики многоэтажек, уже сладко заныло под ложечкой, и теплая радость подкатила к горлу…
Встречная "Волга" вдруг как-то странно осела на левое колесо и медленно, медленно, медленно – как будто не секунды, а долгие минуты отделяли ее от "десятки" – высекая по асфальту фонтаны белых искр, поползла на встречную полосу. Виктор Иванович видел, что успеет вывернуть руль, и его выбросит на гладкую обочину, но он словно превратился в каменное изваяние. И мысли застыли белым холодным гипсом, и не было никакого движения ни в теле, ни в голове, только холод, холод, и вдруг резкое ускорение времени, белая вспышка, какой-то моментальный грохот… и покой…