Александр Ломтев – Лента Мёбиуса (страница 3)

Они ничего не делали, сидели у чана и смотрели на неё; она иногда ворковала что-то, но день прошёл так быстро, что мальчики очень удивились, почувствовав, что в цех уже заползает ночная сырость.

На следующий день они пришли к цеху ещё раньше. Она ждала их…

…Кожа у неё была прохладная, но приятная на ощупь. Она позволяла себя гладить, и мальчики однажды принесли гребень, и расчесали её зеленоватые волосы. Странные это были дни. Мальчики жили словно во сне. Утром, наскоро выпив по кружке парного молока с пирогом, бежали на улицу, встречались на краю посёлка и окольными путями – чтобы никто не выследил – пробирались к зеленоволосой.

Домашние заметили перемены, однажды вечером отец старшего подозвал его: да ты не куришь ли? А ну-ка дыхни… Нет, табаком не пахло – от сына, пахло свежей травой, речной водой и горячим солнцем. Влюбился, решил отец. Младший разговаривал по ночам, но бормотание его было смутным и непонятным. На всякий случай вызвали врача, измерили температуру, но мальчишка был абсолютно здоров. Возраст такой, заметила врач.

Опаснее всего были дворовые приятели. Несколько раз мальчики замечали слежку, и тогда они шли на луговину, ложились на высоком берегу реки и просто загорали. Преследователям вскоре становилось скучно, и слежка прекращалась.

И снова они сидели у чана, смотрели на зеленоволосую, и время протекало сквозь них. Они слышали, как растёт крапива в горячих кирпичных развалинах, чувствовали, как наливаются и чернеют гроздья черёмухи, как тяжко гудят усталые, гружённые пыльцой и нектаром пчёлы, как ветер перебирает осоку и камыш в заводи, видели, как купол неба, медленно наливаясь синевой, поворачивается от утра к закату и как в этой густеющей синеве разгораются первые звёзды. И через силу расходились по домам. И просыпались с восходом каждый в своей постели в одну и ту же секунду от голубиного воркования, забывая свои удивительные неясные туманные сны. Они почти не разговаривали. Слова были не нужны – мир был ясен и прозрачен, стоило только взглянуть – и суть любой вещи всплывала со дна. Становилась понятной и живая текучесть воды, и непоколебимое терпение камня, и грусть уходящих дней… Во всём был свой потаённый смысл – в далёком лае собаки в посёлке, в беге изменчивых облаков, в бликах воды под косыми лучами солнца сквозь дырявую крышу, в каждой танцующей в этих лучах пылинке. И сам ты одновременно – и эта пылинка, и целый мир.

Лето вслед за солнцем катилось к августу, и они старательно прятали в глубине сердца неясную тревогу…

Однажды ранним утром в посёлке поднялась суета. Мальчики выбежали на улицу и почувствовали неладное. Встретившись в обычном месте, бросились к развалинам завода, но почти сразу наткнулись на глянцевитую полосатую красно-белую ленту, натянутую поперёк дорожки, по которой они обычно бежали к реке. Полицейский, стоявший за лентой, махнул им рукой – нельзя! Мальчики бросились в обход, но и тут натолкнулись на людей. Свернули к заросшей заводи, но и там копошились люди.

Стало ясно, что ни тропинкой, ни рекой, ни лесом к развалинам не пробраться. Заводик окружили плотным оцеплением люди в пятнистой форме с короткими автоматами в руках. Удалось подобраться лишь к черёмуховым зарослям над заводью. Сквозь густые ветви мальчики видели, как среди развалин шныряют люди в белых и зелёных комбинезонах, а у ворот, к которым расчистили проезд, стоит большая пятнистая машина с антеннами на крыше. Вскоре беготня усилилась, и несколько человек понесли в машину большой серый ящик. Вдруг над лесом, над заводью пронёсся тонкий тоскливый крик. Такой необычный и жалобный, что все – и мальчики в черёмуховых кустах, и камуфляжники из оцепления, и несущие ящик – на несколько мгновений оцепенели. Потом крик повторился и словно подстегнул несущих ящик, и там, у развалин, засуетились с ещё большей энергией.

Позже, к вечеру, когда развалины опустели, они долго стояли над пустым чаном и молчали. Младший вдруг заплакал, старший положил ему руку на плечо и потянул к выходу. Они пробрались сквозь черёмуховые заросли, вышли на окраину посёлка, постояли немного, и молча разошлись.

Потом они выросли, обзавелись семьями, вышли, так сказать, в люди. Повзрослев, продолжали дружить, любили порой посидеть за коньячком, поболтать о жизни. Но ни разу с тех пор, ни единого разу не говорили о том, что было.

Предсказание

Московский физик-теоретик Егоров не верил в Бога, в народные приметы и был, не смотря на свое крестьянское происхождение, совершенно не суеверным. К тому же физик-теоретик Егоров был занудой-холостяком. Женой ему была работа, а детьми – то, о чем в открытой печати говорить не рекомендуется. Как-то раз в командировке в маленьком городке Арзамасе, где ученому-физику уровня Егорова, казалось бы, и делать-то нечего, его на вечерней прогулке от учреждения к гостинице схватила за руку цыганка. В другое время Егоров сурово осадил бы представительницу кочевого племени, так любимого некогда Пушкиным. Но в этот вечер у физика было довольно редкое игривое настроение, спешить было некуда и он дал себя задержать, намереваясь придавить цыганку собственным интеллектуальным превосходством. Поиграть с ней, как кот с мышкой. А цыганка, как и положено, начала пророчить ему всяческие блага, приговаривая обязательное «позолоти ручку». Цыганка уже почувствовала, что клиент попался удачный – не шарахается, смотрит хоть и с кривой, но улыбкой, вроде бы не жадный, и, кажется, недалекий. Она вилась вокруг теоретика и пела:

– Будешь богатый, яхонтовый мой, здоровье твое будет хорошее, женщина тебя полюбит – красавица! На работе… Ты кем, дорогой, работаешь? Физиком? Ой, какое открытие физическое сделаешь – премию Нобелевскую получишь, серебряный, вспомнишь меня ягода моя зрелая… Позолоти ручку…

– Ну, хватит этой чепухи, – прервал, наконец, сладкие потоки физик Егоров. – Если ты настоящая гадалка, скажи мне, когда я умру!

– Ой, сладкий мой, ой, яхонтовый, да зачем же тебе это? – цыганка испуганно замахала руками. – Не положено человеку знать свой смертный час.

– Не можешь, ну так не забивай людям голову, – презрительно кривясь, осадил, наконец, цветастую тетку физик, – и не приставай к прохожим, шарлатанка!

– Я шарлатанка!? – уперла руки в боки цыганка. – Да я тебе твою смерть в два счета предскажу, только как ты жить будешь? Думаешь это весело – знать, когда тебе умереть предстоит?

– А ты за меня уж не волнуйся, – подначивал Егоров распалившуюся цыганку. – Гадай, давай!

Тут цыганка вдруг посуровела и стала чрезвычайно серьёзной. Она взяла руку физика-теоретика и сначала очень внимательно вгляделась в линии жизни, на первый взгляд совершенно беспорядочно разбросанные по ладони, а потом закрыла глаза и притихла. Физик почувствовал вдруг покалывание в ладони, и даже легкое головокружение. «Внушение, – подумал Егоров, – примитивный гипноз». Наконец цыганка открыла глаза, глубоко вздохнула и печальным севшим голосом сказала:

– Жить тебе, соколик, осталось немного. Умрешь ты одновременно с олигархом Абраловичем ровно через две недели в пятницу тринадцатого. Умрешь без мучений.

Егоров натянуто улыбнулся:

– Вот прямо одновременно с олигархом?

– С Абраловичем, – совершенно серьезно кивнула цыганка.

– Болезнь или несчастный случай?

– Авиакатастрофа.

– А причина катастрофы?

– Попугай.

«Дура какая-то, – ругнулся про себя теоретик, – не могла чего-нибудь поправдоподобнее придумать или романтичнее: казенный дом, дальняя дорога…» И он полез в карман за деньгами. Однако цыганка денег не взяла.

– За смерть деньги не беру, – буркнула она и быстро пошла прочь.

«Плюнуть, растереть и забыть», – в демократичных выражениях подвел итог нечаянной встрече физик, но к собственному своему удивлению, ни плюнуть, ни растереть, ни тем более забыть, отчего-то не смог.

За эти две, отведенные цыганкой недели, Егоров раза четыре видел Абраловича в телевизионных новостях. Олигарх то и дело летал – то покупать в Лондоне яйца Фаберже для любимой родины (правда для которой, физик так и не уловил), то баллотироваться в губернаторы Соловецкого архипелага, то резать ленточку на открытии нового гувернерского училища в Йошкар-Оле. «Да, – думал, глядя в телек, физик, – этому с полетами действительно поосторожнее надо… А мне столько летать денег не хватит…» И тут же сердито себя одергивал: далось тебе это дурацкое предсказанье!

Физик-теоретик Егоров не верил в Бога, в народные приметы и был совершенно не суеверным. Физик-теоретик Егоров был занудой-ученым, но он с удивлением почувствовал, что чем ближе пятница тринадцатое, тем чаще вспоминает он цыганку. Он злился на себя, и то старался забыться и отвлечься, то наоборот логично и скрупулезно доказывал сам себе, что предсказанье не имеет под собой ни малейшей научной основы, а, значит, бессмысленно.

Наконец, пришло роковое тринадцатое, подкатилась пятница. Весь день Егоров был весел и слегка возбужден, что даже было отмечено зоркой женской частью физического учреждения, в котором подвизался теоретик. Дамы, естественно, сделали вывод о намечающемся изменении холостяцкого статуса Егорова и гадали, кто же сумел пленить физика-холостяка.

День прошел совершенно обыкновенно. Даже более обыкновенно, чем в среднем по году. Его не послали в срочную командировку с необходимостью сегодня же вылететь в Сыктывкар (чего он, откровенно говоря, в глубине души все же опасался), он не отравился в учрежденческой столовке котлетами, не попал по дороге домой под колеса дикого джипа и даже не застрял в лифте, что само по себе не было бы такой уж неожиданностью. Он посмотрел телевизор, с удовлетворением отметив, что в новостях ни разу не мелькнула довольная небритая рожа Абраловича, почитал книжку и лег спать.