Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 26)

— Нам нужно забрать Анну в Москву.

Рука моя не дрогнула.

— Я сидеть в Муроме до бесконечности не могу, — продолжил он. — У меня дела имперской важности, которые не делаются из провинциальной палаты. В столице у Канцелярии защищённый стационар, гасители, специалисты. Здесь, вы, ваши духи и районная больница. Объект класса «А» в таких условиях держать нельзя. Это абсурд.

Я поставил точку, отложил карту в стопку, взял следующую.

— Я вас здесь не держу, Игнатий, — сказал я. — Можете ехать в свою Москву прямо сейчас. Дорогу до вокзала вам показать?

— Вы поедете со мной. И ваша мать.

— Моя мать нетранспортабельна, — я наконец поднял на него глаза. — Пошла третья неделя после операции на стволе мозга. Любая тряска, перепад давления, лишний стресс, мы получим вклинение или повторный выброс. Везти её сейчас в Москву, всё равно что прострелить ей голову. А охраняют её здесь лучше, чем любые ваши гасители. Её охраняют трое духов, связанных Пактом, и родовая защита, через которую не прошли вы сами. Что ещё вы можете ей предложить, чего у неё тут нет?

— Защита, через которую не прошёл я, — медленно повторил Серебряный, и в голосе у него мелькнуло что-то острое. — Вот именно поэтому ваша мать и должна быть под Канцелярией, а не в районной палате под охраной зверья. Вы хоть понимаете, что у вас тут лежит? Не больная женщина. Источник силы, какого Империя не видела сто лет. Конвертер, пробивающий купол магистра за минуту. Если Радулов доберётся до неё первым, а он доберётся, он получит оружие, против которого у нас нет ничего. Вы рискуете не одной жизнью. Вы рискуете всеми.

— Я рискую жизнью своей матери, — сказал я. — И решать за неё буду я, пока я её лекарь и её сын. Оружие, источник, конвертер, это всё ваши слова, Игнатий, не мои. Для меня тут лежит больная женщина. Этим и буду заниматься.

Серебряный молчал. И вот тут я приготовился.

Я знал этого человека. Я ждал, что сейчас он сделает то, что делает всегда, когда упирается в стену. Продавит. Накатит ментальной тяжестью, от которой темнеет в глазах. Или процедит ледяное «это не просьба» и кивнёт Балкову за дверью. Я даже напрягся заранее, нащупал под рукавом браслет, приготовился держать удар.

Удара не было.

Серебряный посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом, отвёл глаза, едва заметно качнул головой каким-то своим мыслям и сказал:

— Хорошо. Пусть пока остаётся. Мы вернёмся к этому разговору позже.

И отступил. Отошёл к окну, заложив руки за спину.

Я смотрел ему в спину и хмурился. Что-то было не так. Серебряный не отступал просто так, никогда, ни разу за всё то время, что я его знал. Он продавливал, обходил, шантажировал, но не уходил с пустыми руками от того, что считал важным. А тут сдал назад от объекта класса «А», от своей главной добычи, легко, будто речь шла о пустяке. Значит, либо ему было выгодно оставаться здесь самому, у моей больницы, по причине, которую он мне называть не собирался. Либо он ждал чего-то ещё, чего я пока не видел. И ни первое, ни второе мне не нравилось.

Дверь приоткрылась, и в щель заглянул Семён.

— Илья, тебя в приёмный, — сказал он. — Там сложный случай, дежурный сам не разберётся. Зовут тебя.

— Иду, — я поднялся, застегнул халат. — Игнатий, кабинет в вашем распоряжении, если хотите ещё поплести паутину. Только карты не трогайте, там врачебная тайна.

Серебряный не ответил на колкость. Он молча двинулся за мной к двери.

— Я с вами, — сказал он. — Заодно продолжим.

— Заодно так заодно, — вздохнул я. — Только под ногами не путайтесь.

В коридоре нам навстречу вальяжно, не торопясь, шёл лев.

Ррык занимал собой добрую половину прохода, грива стелилась по плечам, когти мягко цокали по плитке. Мимо него, в полуметре, прошмыгнула медсестра с лотком, прошёл, уткнувшись в бумаги, ординатор, проковыляла на костылях бабушка и ни один из них не повёл и бровью.

Для них коридор был пуст. Ррык показывался только посвящённым, мне, моей команде, Шаповалову да менталистам Канцелярии, которые от него шарахались. Для прочего больничного люда по коридору гулял сквозняк, и только.

Серебряный покосился на льва с привычной кислой миной.

— Что там с вашей хвалёной разведкой? — спросил он, понизив голос, чтобы не услышали со стороны. — Долго нам ещё сидеть и ждать удара в спину? Ваши духи неделю молчат.

Ответить ему я не успел. За меня рыкнул Ррык, и от этого рыка у Магистра дёрнулась щека.

— От Ворона и Шипы ни слуху ни духу, человек, — пророкотал лев. — Они ушли далеко, к самому узлу, по следу. Астральные линии молчат. Мы ждём. И не нам с тобой эту тишину торопить.

— Утешает, — буркнул Серебряный.

— Как умеем, — отозвался Ррык и зевнул во всю пасть, показав клыки в две мои ладони.

В приёмном покое меня ждала пациентка.

Молоденькая, лет двадцати, не больше, в тёмном платье и простом платке, повязанном до самых бровей. Послушница, по всему видать, из монастыря. Она сидела на краешке кушетки, сжавшись в комок, и держала перед собой обе руки ладонями вверх, и обе ладони были замотаны бинтами, проступившими бурыми пятнами. Лицо бледное, под глазами тени, губы искусаны. Она вскинулась, когда я вошёл, и тут же опустила взгляд.

— Так, — сказал я, подходя и пробегая глазами по дежурной записи. — На что жалуемся?

— Разумовский. — Серебряный вырос у меня за плечом, и голос его был полон холодного раздражения. — Вы что, не понимаете? Мы с вами обсуждаем дело имперской важности, от которого зависит судьба сети Радулова, а вы бросаете всё ради того, чтобы помазать какой-то богомолке болячки зелёнкой. Это несерьёзно. Вам с Анной место в Москве, и чем дольше вы тянете…

Я обернулся к нему.

Не знаю, что он прочёл у меня на лице, но осёкся он сам, на полуслове.

— Слушай меня внимательно, Магистр, — сказал я тихо. — Один раз. Если ты хочешь взять на себя ответственность за жизнь моей матери, бери её силой. Прямо сейчас. Отдавай приказ своим псам, пусть вяжут меня, грузят её на каталку и везут в твою Москву, под твою личную подпись. Возьми и распишись. А если кишка тонка ставить свою подпись под её смертью, тогда закрой рот и выйди отсюда. У меня пациент. И этой девушке, пока она сидит на моей кушетке, я должен ровно столько же, сколько должен Императору. Ни граммом меньше.

В приёмном повисла тишина. Девочка на кушетке вжала голову в плечи. Семён за моей спиной не шевелился.

Серебряный поджал губы. Мне казалось, что он всё-таки сорвётся. Потом он коротко, сухо кивнул, не мне, скорее какой-то поставленной галочке в своей голове, развернулся и вышел, не сказав ни слова.

Я выдохнул и повернулся к пациентке.

— Прошу прощения за этот цирк, — сказал я ей. — Идёмте в смотровую, там спокойнее. Семён, проводи. И зови, как вас.

— Мария, — едва слышно отозвалась девочка. — Сестра Мария.

В смотровой, за закрытой дверью, без Магистра над душой, она немного оттаяла. Но руки у неё дрожали, говорила она шёпотом, будто боялась, что её услышат и накажут за сказанное.

— Расскажите по порядку, Мария, — попросил я, садясь напротив. — Что вас беспокоит? С самого начала.

— Слабость, — сказала она. — Сильная слабость, последний месяц. Голова кружится, в глазах темнеет, когда встаю. Настоятельница думала, это от поста, послабила мне говенье, но лучше не стало. — Она сглотнула. — А потом начались… раны.

— Какие раны?

— Сами, — она подняла на меня огромные испуганные глаза. — Они открываются сами. Я ничем не режусь, я и ножа-то в руках почти не держу. И всё равно открываются.

Семён, стоявший у стены, подался вперёд.

— Может, вы порезались и забыли? — спросил он. — Работа в монастыре тяжёлая, огород, кухня. Или с чем-то едким работали, известь, щёлок, моющее?

Мария замотала головой, и из глаз у неё покатились слёзы, тихо, без всхлипов.

— Нет. Я думала об этом, я всё перебрала. Это не от работы. Это… — Она запнулась, собираясь с духом. — Перед тем как открыться, оно начинает гореть. Изнутри, под кожей. Жжёт и чешется, в самой середине ладони, иногда за день, иногда за час. Я уже научилась чувствовать, когда вот-вот. А потом на этом месте проступает кровь. Особенно сильно, когда я молюсь у себя в келье, ночью, до исступления. Или когда сильно пугаюсь чего. Настоятельница видела и сказала… — голос её упал до совсем тихого. — Сказала, что это знак. Стигматы. Что Господь отметил меня его ранами. Сёстры теперь сторонятся меня. А я не хочу никаких знаков. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Мне страшно.

— Мария, — спросил я как можно мягче, — а когда всё это началось? Сперва слабость, следом раны. Не вспомните, что было в вашей жизни перед тем? Может, что-то случилось, испуг, тяжёлый выбор?

Она опустила глаза, и под бледностью щёки её чуть порозовели.

— Месяца полтора назад, — проговорила она совсем тихо. — У нас в обители умерла старая сестра, за которой я ходила. Я при ней была, когда она отходила, держала за руку. Страшно было, до сих пор перед глазами. А тогда же настоятельница сказала, что мне пора давать постриг. Насовсем, на всю жизнь. А я… я не знаю, готова ли. И сказать про это вслух нельзя, грех. Вот я с тех пор и молюсь ночами, до утра, чтоб мне открылось, как правильно. С тех самых пор всё и пошло.

Я кивнул, ничего не сказав, но отложил про себя. На руках у неё умер человек, следом на плечи свалился выбор, ломающий всю жизнь надвое, а ночи напролёт она простаивала в исступлённой молитве. Под таким грузом тело выкидывает фокусы, каких на ровном месте от него не дождёшься. Какие именно, я пока не знал. Но узел завязывался где-то здесь, рядом с её страхом, а не в одной только крови.