Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 28)

У меня над левым плечом кто-то завозился, и в ухо пополз знакомый ехидный треск.

— Договорились, ага. Ты ей ещё леденец пообещай, двуногий. Кровь у неё из ниоткуда хлещет, а ты тут расшаркиваешься. Берём пробы и за дело, пока загадка не протухла.

Фырк сидел на плече, свесив хвост мне на лопатку и пожирал глазами бурое пятно на бинте с тем самым гастрономическим вожделением, с каким обычно смотрел на чужую тарелку с пельменями. Я его проигнорировал.

Я осторожно взял её правую руку и стал разматывать бинт. Мария вздрогнула, но руки не отняла. Под марлей, на подушечке ладони, набухала тёмная капля. Кожа вокруг была чистая, без ранки, царапины или следа от иглы. Я промокнул каплю сухой салфеткой, и спустя несколько секунд на том же месте, из той же гладкой кожи, выступила новая.

Я перевернул кисть, осмотрел тыльную сторону ладони, ногтевые валики, складки между пальцами. Нигде ни сыпи, ни синяков, ни мелких кровоизлияний, которые рассыпались бы по всему телу, рухни свёртывание целиком. Только четыре аккуратные мокнущие точки, по одной на каждой ладони и на подъёме каждой стопы, расставленные с симметрией.

Голова сама собой включилась в работу. Откуда кровь, если кожа цела? Либо стенка сосудов перестала держать и пропускает её наружу, и тогда это васкулит, поломка проницаемости. Либо самих тромбоцитов, тех клеток, что затыкают в сосуде любую брешь, осталось так мало, что кровь просачивается всюду, где капилляр подходит близко к поверхности. И то и другое ловится обычным анализом. Пробирки и расскажут.

— Мария, — я наложил бинт обратно. — Когда это началось? В первый раз когда заметили?

— Недели две назад, — тихо сказала она. — Сперва на ладони. Проснулась, а на простыне пятнышко. Подумала, оцарапалась во сне. А потом и на другой руке. И на ногах.

— Падали, ударялись? Кололи руки чем-нибудь, работали с инструментом?

— Нет, — она мотнула головой. — Я в трапезной послушание несу. Ножи там, конечно, но я не резалась, я бы запомнила.

— Лекарства принимаете? Травы, настойки, что в обители дают?

— Ничего. Матушка-настоятельница не велит. Только молитва да поклоны.

— А в роду никто кровью не страдал? Синяки на пустом месте, дёсны кровят, царапина подолгу не унимается?

— Не знаю, мастер-целитель. Я сирота, с семи лет при монастыре.

Я кивнул и отметил про себя, травмы нет, лекарств нет, семейный анамнез пустой. Спонтанная кровоточивость у молодой здоровой девушки на ровном месте. Тело само загнало меня в узкий коридор версий, и пробирки должны были сказать, какая из них верна.

— Семён, — я поднялся. — Александра. Берём стандартный гематологический пакет. Общий анализ с формулой, тромбоциты, коагулограмма, протромбин, АЧТВ, фибриноген, время кровотечения. Дальше иммунология, антинуклеарные антитела, скрининг на системную красную волчанку, маркеры васкулитов. И мазок крови я хочу посмотреть глазами, а не только цифры в распечатке.

Зиновьева, стоявшая у двери со скрещёнными на груди руками, вскинула бровь.

— Полный разворот? По девочке с кровоточащими руками?

— По девочке, у которой кровь идет из неповрежденной кожи в четырех симметричных точках, — я нашёл взглядом перебинтованные ступни. — Ладони и подъемы стоп. Такое само не заводится. Либо свертывание сломалось, либо сосуды, либо это бьет по ней изнутри чем-то, чего я пока не вижу. Я хочу знать, чем именно, прежде чем гадать.

Семён уже катил к кушетке столик с укладкой, разворачивал жгут, негромко приговаривал что-то Марии, без лишних слов, так, как я сам учил его говорить с теми, кто боится иглы. Девушка следила за его руками и понемногу отпускала собственные перебинтованные кисти от груди.

— Сожмите вот так кулачок, — попросил Семён. — Умница. Совсем чуть-чуть кольнет.

Я смотрел, как наполняется первая пробирка и поймал себя на дурацкой мысли, что за неделю мёртвой тишины на линиях, без единой атаки и без единого знакомого лица в толпе, я почти разучился радоваться простой работе. А вот сейчас, над укладкой и пробирками, что-то отпускало. Здесь была честная задача. Кровь, цифры, тело. Ни Канцелярии, ни астральных линий, ни Радулова, растворившегося в воздухе. Просто больная девочка, которую надо вытащить.

— Сёма, — сказал я. — Как закончишь, в лабораторию лично. Зиновьеву с собой. И мазок мне на стол через час, я его сам гляну.

Фырк на плече разочарованно цыкнул.

— Скучный ты стал, двуногий. Где кровища фонтаном, где драма? Пробирочки, мазочки. Тоска.

Я едва заметно качнул головой, мол, отстань, и вышел.

Александра Зиновьева стояла рядом, подписывала пробирки маркером и наблюдала за этой вознёй с лёгкой снисходительностью. Когда последняя пробирка щёлкнула в штатив, она подцепила штатив, мотнула головой Семёну, пошли, и они вышли в коридор, оставив Марию приходить в себя под присмотром медсестры.

В коридоре было пусто. Зиновьева пристроила штатив на тележку, стянула перчатки и усмехнулась.

— Странно всё это, Сёма.

— Что странно?

— Что шеф вообще ввязался, — она кивнула на пробирки с тёмной кровью. — Канцелярия по всей больнице топчется, менталисты в столовой кофе пьют, магистр Серебряный за ним хвостом ходит и сверлит затылок. А он посреди всего этого садится на табуретку и битый час уговаривает монастырскую послушницу не бояться иголки. Я бы на его месте давно с ума сошла. А он ещё новые загадки себе ищет.

Семён задумчиво катил тележку, глядя в пол.

— Ничего тут странного нет, — сказал он. — Ему надо всех спасать. Вот он и спасает. Он по-другому не умеет. Убери у него умирающего из-под рук, он сам сляжет.

Зиновьева фыркнула и негромко рассмеялась, чтобы не разносилось по коридору.

— Сёма, ты неисправим. Ты до сих пор носишься со своей теорией, что наш командир чем-то болен? Комплекс мессии у него, да?

Семён остановил тележку. Поднял на неё глаза, и в них не было ни тени улыбки.

— Я думаю, что грань между гениальностью и патологией очень тонкая, — сказал он. — Гораздо тоньше, чем нам кажется. Я видел, как он не спит третьи сутки, чтобы вытащить человека. Видел, как он лезет под удар, под выговор, за того, кого первый раз в жизни увидел. Здоровый человек так не живёт, Саш. Здоровый бережёт себя. А он, нет.

— И что, по-твоему, с ним?

— Не знаю, — Семён снова взялся за тележку. — Но если когда-нибудь у него внутри что-то сорвётся, я хочу понимать, что именно. Чтобы успеть подставить руки.

Зиновьева хотела опять отшутиться, но почему-то не стала. Какое-то время они шли молча, и только пробирки тихо постукивали друг о друга на ходу.

— Ладно, — сказала она наконец, толкая плечом дверь лаборатории. — Давай сюда твоего пациента в стекле. Посмотрим, что у послушницы в крови, кроме святого духа.

К полудню я уже стоял в холле и согласовывал с Коровиным графики дежурств на неделю. Захар Петрович сидел напротив, разложив на коленях потрёпанный блокнот, водил по строчкам пальцем и бубнил в своей земской манере, что Тарасова на две ночи подряд ставить грех. После такой смены человек у операционного стола уже не работник, только пациентов перепортит.

— И то верно, — согласился я. — Двигаем Тарасова на четверг. На вторник ставь Воронова, он сам просился.

Двери на входе разъехались с шипением, впуская с улицы полосу жаркого воздуха, и в холл влетели три монахини в чёрном.

Влетели, другого слова не подберу. Впереди, как ледокол, шла дородная женщина с лицом, на котором было написано столько праведного гнева, что хватило бы на целый монастырь.

Чёрный апостольник обрамлял красные щёки, тяжёлый наперсный крест мотался на груди в такт быстрому шагу, а за ней, чуть приотстав, семенили две сестры помоложе, бледные и поджатые.

— Где она⁈ — гаркнула дородная так, что у стойки регистратуры подскочила девочка-администратор. — Где эта девчонка⁈

Коровин неторопливо поднялся со стула. Захар Петрович был не выше дамы, но вдвое шире, и заслонил собой проход целиком.

— Уважаемые, — пророкотал он негромко. — Это лечебное учреждение. Тут больные лежат. Не шумите.

Дама смерила его взглядом и, не удостоив ответом, качнулась влево, обходя живую гору. Две её спутницы скользнули справа. Они растеклись по холлу и принялись шарить глазами по табличкам на дверях палат, по стеклянным окошкам, номерам.

Фырк, всё это время дремавший у меня на плече, оживился и завозился.

— О-о-о! — протянул он с гастрономическим восторгом. — Вот это я понимаю! Это тебе не пробирочки! Гляди, двуногий, как несутся. Прямо стая ворон над помойкой. Сейчас будет весело. Ставлю орех, что толстая в чёрном весь твой приёмный покой переорёт. Лёгкие у неё, как кузнечные мехи.

Я молча наблюдал за этим нашествием, прислонившись плечом к колонне. В принципе, ничего удивительного. Монастырь хватился свою послушницу, узнал, куда её увезли, и явился возвращать. Вопрос был только в том, в каком виде они собираются её возвращать.

Одна из молодых сестёр вдруг прилипла к стеклу триста двенадцатой и сдавленно ахнула.

— Матушка! Здесь она!

Дородная развернулась всем корпусом и пошла на дверь, как таран. Створка отлетела к стене.

Я оттолкнулся от колонны и пошёл следом, не торопясь.

Мария сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и при виде гостей вжалась в подушку. Лицо у неё пошло красными пятнами, губы задрожали.

— Вот ты где, — выдохнула настоятельница, нависая над кроватью всей своей тушей. Она ткнула пальцем в перебинтованные ладони девушки. — Блудница. Я знала. Я с самого начала знала, что ты нас опозоришь.