Александр Лиманский – Лекарь Империи 22 (страница 29)

— Матушка, я не… — пролепетала Мария.

— Молчи! — Палец настоятельницы трясся. — Ты думала, мы поверим? Думала, мы примем эту кровь за святые стигматы? За дар⁈ Ты⁈ Это кара, девка. Это наказание Господне за твои тайные грехи. За нечистые мысли. За то, что таскалась невесть с кем перед самым постригом, а теперь кровь на руках замыть не можешь!

Коровин протиснулся в палату следом за мной и попытался вклиниться между настоятельницей и кроватью, бормоча своё «уважаемые, нельзя так», но дама отмахнулась от него локтем, как от мухи, и продолжала чеканить, тыча пальцем то в руки, то в ноги девушки. Две молодые сестры жались у стены и истово крестились, глядя на Марию с тем же ужасом, с каким смотрят на прокажённую.

Девушка беззвучно плакала и забивалась всё глубже в угол кровати.

Одна из молодых сестёр, та, что помладше, вдруг подала голос от стены, он был тонкий, дрожащий от собственной смелости.

— Матушка сказывала, на ней печать. Я сама видела, как у неё свеча гасла, стоило пройти мимо. Бесово семя.

— Бесово семя, — подхватила вторая, часто крестясь.

Мария втянула голову в плечи и зажмурилась, будто ждала удара, и прижала перебинтованные кисти к лицу. На белой марле тут же проступили свежие красные пятна, то ли оттого, что она их стиснула, то ли просто кровь пошла сильнее. Настоятельница, увидев это, отшатнулась и торжествующе ткнула пальцем:

— Глядите! Опять кровит! При святых-то словах кровит! Что вам ещё нужно, маловеры?

С меня хватило.

Я шагнул в палату до конца и заговорил. Я не повышаю голос в таких случаях, наоборот, роняю его до холодного тона, каким объявляют диагноз, не оставляющий надежды.

— Кто из вас без греха, — сказал я в спину настоятельнице, — пусть первый бросит в неё камень.

В палате стало тихо.

Дама осеклась. Палец её повис в воздухе. Молодые сёстры замерли с недокрещенными лбами. Цитата из Евангелия в устах лекаря в белом халате подействовала на них вернее любого хука.

Они привыкли, что эти слова, их территория, их оружие, и услышать их с другой стороны, направленными против них самих, было всё равно что получить пощёчину своей же ладонью.

Настоятельница медленно повернулась ко мне. Лицо у неё из красного стало багровым.

— А если, — процедила она, — это не блуд и не кара Господня… то что это, лекарь? Что это, по-твоему, такое?

Хороший вопрос. Жаль, что ответа у меня пока не было.

— Болезнь, — сказал я твердо, как будто был, — просто болезнь. У неё есть причина, есть механизм, и мы здесь именно для того, чтобы в этом разобраться. А не для того, чтобы доводить до слёз перепуганного ребёнка. Девочке двадцать лет, и у неё кровь идёт из ладоней. Ей сейчас нужны лекари, а не суд, — я придержал дверь и отступил в сторону, освобождая проход. — А теперь, вон из моей палаты. Все трое. Часы посещений с шестнадцати ноль-ноль. Захар Петрович вас проводит.

Настоятельница набрала в свои кузнечные мехи воздуху, видимо, для ответного залпа, но напоролась на мой взгляд и передумала. Что-то в моём лице её остановило. Она поджала губы, перекрестила Марию коротким, злым жестом, каким скорее ставят клеймо, и двинулась к выходу, увлекая за собой притихших сестёр.

— Бесовщина, — буркнула она уже в дверях. — В богоугодном заведении и то спокойнее.

— Зайдите как-нибудь на УЗИ, — посоветовал я ей в спину. — Желчный посмотрим. У вас желчный камень, судя по цвету лица. От него и характер портится.

Дверь захлопнулась. Коровин с непроницаемым лицом пошёл провожать гостей до выхода, а я остался в палате с рыдающей Марией.

Фырк одобрительно крякнул.

— Про желчный это ты ловко ввернул, — заметил он.

Захар Петрович вернулся, отдуваясь, встал в дверях, заполнив собой проём.

— Проводил, — пробасил он. — До самого крыльца. Голосистая дама, ничего не скажешь. На прощание посулила нам гнев небесный и проверку из епархии.

— Переживем, — сказал я. — Захар Петрович, поставь, пожалуйста, человека у двери. Не пускать никого в чёрном без моего разрешения. А то они ещё вернутся ночью спасать её душу, а я хочу спасти ей тело, и желательно без помех.

— Сделаю, — Коровин качнул головой и хмыкнул себе в усы. — Это ж надо. Ребёнок кровью истекает, а они про грехи. Был у нас в деревне поп, тот хоть фельдшера звал, прежде чем кадилом махать. А эти прямо с порога кричат — «бесы».

Он ушёл, а я присел на край кровати рядом с Марией и протянул ей салфетку.

— Не слушайте её, — сказал я тихо. — Никакая это не кара. Кровь не умеет грешить. Кровь, это просто кровь, в ней либо чего-то не хватает, либо что-то лишнее. Мы это найдём.

Она взяла салфетку дрожащими пальцами и впервые за всё время посмотрела на меня.

— А вдруг матушка права? — прошептала она. — Вдруг это правда за то, что я… что я думала уйти. Перед постригом. Я ведь думала уйти, господин лекарь. Грех это?

— Это не грех, — сказал я. — Это страх. А страх, он на ладонях не выступает, он в голове сидит. Ваши ладони тут ни при чём. Лежите, отдыхайте. К вечеру у меня будут первые анализы, и мы начнём вас лечить.

Я вышел из палаты, и где-то под рёбрами шевельнулось нехорошее, тянущее чувство. Я только что пообещал испуганной девочке, что мы во всём разберёмся. А разбираться было пока решительно не с чем.

В реанимации, в угловом боксе, было тихо. Монитор у изголовья вычерчивал ровную зелёную линию пульса, под кислородной маской мерно поднималась и опадала грудь спящей женщины.

На тумбочке, поджав под себя лапы, сидел Ррык. Лев занимал собой едва ли не половину свободного места, грива стелилась по плечам и слабо искрила, а кончик хвоста подрагивал от плохо скрытого раздражения.

У стены, под капельницей, примостился Фырк, он то и дело порывался куда-то бежать и тут же осаживал себя. А на спинке кровати, вцепившись коготками в хром, висела Айла. Серебристая летяга то распахивала перепонки, то складывала их обратно, снова и снова, как делала всегда, когда нервничала.

— Слишком долго, — сказала она наконец, и голос у неё был звенящий. — Ворон и Шипа ушли. С узла нет ни знака. Линии молчат, как будто их там и нет вовсе.

— Молчат, — эхом отозвался Ррык, не открывая глаз. — Это и тревожит. Если бы их поймали, мы бы почувствовали разрыв. А тут, пустота.

Фырк перестал метаться и сел столбиком.

— Так чего сидим? — затрещал он. — Надо туда. Кто-то должен пойти по их следу, пока след не остыл. И докладывать двуногому, что да как.

— Двуногий не должен знать, — отрезал Ррык.

Хвост его перестал подрагивать. Лев открыл глаза, и в них зажегся желтый огонь.

— Послушай меня, мелкий. Лукумон думает, что мы всесильны. Думает, что пять духов на его стороне, это пять стен вокруг него и его самки. Стоит ему узнать, что двое из нас сгинули на первой же разведке без следа, он начнет сомневаться. А сомневающийся вожак делает ошибки. У него и без нас забот выше головы. Канцелярия дышит в затылок, линии мертвы, враг растворился в воздухе без следа. Не хватало ещё, чтобы он трясся за нас. Скажем ему просто, разведка пока молчит, ждём вестей. Это даже не ложь. Это полправды.

Айла резко сложила перепонки.

— Тогда нужна вторая разведка, — сказала она. — Кто-то должен пойти и узнать, что стало с Вороном и Шипой. Я полечу. Я маленькая и быстрая, меня и заметить-то трудно. Я проскользну там, где ваш ворон со своим обрубком застрял.

Она оттолкнулась от спинки и распахнула перепонки в прыжке.

В воздухе её перехватил рыжий вихрь.

Фырк сцапал летягу прямо в полёте, кубарем покатился с ней по одеялу и ловко прижал к складкам простыни.

— Куда⁈ — рявкнул он ей в ухо. — А ну стоять! Я даму на убой не пущу. Там, у узла, сидят те, кто духов жрёт, поняла? Жует и не давится. Я сам пойду.

Айла вывернулась из-под него, встопорщила серебристый мех и зашипела.

— Дамочку он не пустит! — перепонки её гневно затрепетали. — Да я дух Султана! Я при дворе три заговора пережила! Я воевала за своего повелителя, когда ты, рыжий обжора, ещё орехи по дуплам прятал и от сов хоронился! Не тебе меня жалеть!

— Дура упрямая, — беззлобно сказал Фырк.

— Сам дурак.

— Хватит, — пророкотал Ррык, и от этого негромкого рыка в боксе будто стало темнее. Женщина на кровати тихо застонала во сне и снова затихла. Лев подождал, пока она успокоится, и продолжил тише. — Фырк прав, летяга. Пусть идёт он.

Айла вскинулась было, но лев придавил её взглядом.

— Не потому, что ты слаба, — сказал он. — А потому, что он мелкий, пронырливый и шныряет между мирами быстрее всех нас вместе взятых. Ты, глаз, ты, наблюдатель, твоё место рядом с Лукумоном. А он, шило. Шило в любую щель пролезет. Иди, рыжий. Иди по их следу, найди, что сможешь, и возвращайся. Без геройства. Учуял беду, назад. Понял?

— А если они там, у узла? — тихо спросила Айла, и звон в её голосе пропал. — Если их держат живыми и качают силу, как качали из тех, в подвалах? Что тогда, Хранитель? Один рыжий бурундук против установки, которая жрёт духов десятками?

Ррык долго молчал.

— Тогда он развернется и принесёт нам это знание, — сказал он наконец. — Знание дороже геройства. Мёртвый разведчик никому не расскажет, что видел. Слышишь, Фырк? Принеси весть. Не лезь в драку. Это приказ Хранителя, а не просьба.

Фырк отпустил летягу и отряхнулся.

— Понял, понял. Без геройства, — он перепрыгнул на спинку кровати, обернулся к Айле и вдруг подмигнул ей одним глазом. — Эй, летяга. Присмотри тут за моим двуногим, ладно? Он без меня глупостей наделает. Влезет в драку, забудет поесть, проспит обед. Чтоб его тут без меня не сожрали.