Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 41)

Витёк лежал на боку, удерживаемый парнями в спортивных костюмах. Судороги не прекращались, мышцы дёргались волнами, и пена, розовая от крови, текла изо рта на грязный линолеум. Он прикусил щёку или язык — кровь смешивалась со слюной. Реланиума нет. Диазепама нет. Ничего, что остановило бы судороги, в этой проклятой аптечке нет.

Медицина катастроф. Первобытный уровень. Руки и голова.

— Набок, — скомандовал я. — Устойчивое боковое. Плечи и таз держим, суставы не блокируем жёстко, иначе порвёт связки. Навалитесь весом, но дайте ему амплитуду.

Парни перехватили. Витёк дёрнулся, и один из них чуть не слетел, но второй удержал, упёршись коленом в пол.

Я выдернул из россыпи бинтов на столе тканевый платок — чей-то, свадебный, с вышитыми инициалами. Скрутил в плотный жгут, толщиной в палец. Раздвинул Витьку челюсти (зубы сомкнулись, один коренной уже раскрошился, осколки эмали хрустнули под пальцами) и вставил жгут между коренными. Не в передние — туда бесполезно и опасно, прикусит и задохнётся. Между жевательными, глубоко, чтобы не выпал и не забил дыхательные пути.

Витёк захрипел. Зубы впились в ткань, челюстные мышцы сократились с такой силой, что я почувствовал вибрацию через жгут. Но язык был защищён, и дыхательные пути оставались свободными.

— Держите его, — сказал я парням. — Не отпускайте. Если начнёт рвать — голову вниз, рот освободить, дать отойти и снова набок. Ясно?

Кивки. Молчаливые, побелевшие, твёрдые. Хорошие ребята. Я запомню их лица, если выживем.

Женщина в ступоре.

Я кинулся к ней. Она лежала на спине, раскинув руки, и грудная клетка почти не двигалась. Пять вдохов в минуту. Четыре. Мозг выключался послойно, как гаснут этажи в здании при аварии, и ствол — последний этаж, дыхательный центр — мерцал на грани.

Я запрокинул ей голову, выдвинул челюсть, открыл рот. Проверил — язык не запал, рвотных масс нет, дыхательные пути проходимы. Проблема не механическая. Проблема центральная: мозг забывает дышать.

Искусственное дыхание. Рот в рот. Без мешка Амбу, без интубационной трубки, без кислорода. Это единственное что было доступно.

Я набрал воздух, прижался губами к её рту и выдохнул. Грудная клетка поднялась — пассивно, послушно. Оторвался, вдохнул, снова выдох. Ритм: пять секунд на цикл, двенадцать вдуваний в минуту. Имитация нормального дыхания. Организм получает кислород, пока ствол мозга решает, хочет ли он продолжать работать.

После четвёртого вдувания она закашлялась. Грудная клетка дёрнулась самостоятельно, и воздух вошёл в лёгкие с хриплым, рваным свистом. Шесть вдохов. Семь. Дыхательный центр перезапустился, как сердце после дефибрилляции — неуверенно, с перебоями, но самостоятельно.

Я выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Четыре пациента. Двое стабилизированы — условно, хрупко, как карточный домик в сквозняке. Двое держатся сами.

И тут до меня осенило.

Яд всё ещё работал. Всасывался. Каждый, кто сидел за этим столом и ел, носил в себе отравленную бомбу. Нитроглицерин и боковое положение — это пальцы в дыре плотины.

Если концентрация токсина в крови продолжит расти, следующей фазой станет отёк мозга. Потом — массовая остановка сердец. И тогда двух рук не хватит даже на одного.

Яд нужно убрать. Из желудков. Сейчас. У всех!

Я выпрямился.

Зал смотрел на меня. Двадцать лиц — бледных, перепуганных, мокрых от слёз и пота. Гости, дальнобойщики, бармен, невеста. Все ждали, и в их глазах читалось одно: скажи, что делать.

— Слушать сюда! — Голос мой разнёсся по залу, и эхо отскочило от деревянных стен. — Все, кто сидел за этим столом и ел или пил хоть что-то, — встать!

Шевеление. Люди переглядывались, мялись, не решаясь.

— Встать! — повторил я, и в тоне моём лязгнула сталь, которую я приберегал для ситуаций, когда речь шла о жизни. — Это не просьба!

Поднялись. Человек двенадцать. Бледные, трясущиеся, некоторые держались за стулья, чтобы не упасть.

— Подходите к бару! Берите чистую воду — бутилированную, заводскую, не из кувшинов! Идёте на улицу, за кафе, в туалеты. Пьёте по литру. Два пальца в рот. Рвота до чистой воды! Промываете желудки, пока яд не всосался целиком!

Лица вытянулись. Кто-то побледнел ещё сильнее, хотя казалось дальше некуда.

— Бармен! — я развернулся к стойке. Парень стоял за ней, вцепившись в край обеими руками. — Активированный уголь. Всё, что есть в аптечке, всё, что найдёшь в подсобке. Раздавай пачками. По десять таблеток на человека, разжевать и запить водой. После рвоты, не до!

Бармен кивнул, нырнул под стойку. Загремели ящики.

Невеста подняла голову. Лицо её было страшным — белое, с чёрными потёками туши, с красными, опухшими глазами. Но в глазах этих я увидел не только ужас. Там было кое-что ещё: злая, отчаянная решимость.

— Вы слышали лекаря! — крикнула она гостям голосом, сорванным до хрипа. — Все на улицу! Воду в руки! Кто не пойдёт — я лично засуну вам пальцы в глотку!

Хорошая невеста. Командный у нее голос, да и железная хватка. Умеет же управлять истерикой. Из таких получаются отличные старшие медсёстры.

Гостей прорвало. Они хлынули к бару, расхватывая бутылки с водой, толкаясь и крича, и через минуту зал наполовину опустел — люди ломились к выходам, к туалетам, за угол здания. Из-за двери донеслись звуки, описывать которые в медицинской литературе принято эвфемизмами, а в реальности они звучат так, как звучат: мучительно, мокро, страшно.

Вероника вернулась. Телефон сунут в карман, руки свободны.

— Три бригады выехали, — сказала она, опускаясь на колени рядом с матерью невесты. Проверила пульс на лучевой, нахмурилась. — Ближайшая — из Покрова, сорок минут. Остальные — из Петушков и Лакинска, час.

Сорок минут. В условиях реанимации сорок минут — это вечность, за которую можно провести полостную операцию. В условиях придорожного кафе, на полу, в луже рвоты и разлитой водки, без единого шприца.

Сорок минут означали, что мы одни.

— Помоги с этой, — сказал я, кивнув на женщину в ступоре, чьё дыхание снова начинало замедляться. — Контролируй частоту. Если ниже шести — дыши за неё. Я займусь остальными.

Вероника кивнула. Опустилась рядом с пациенткой и положила ладонь ей на грудную клетку, считая вдохи.

Я проверил мать невесты. Пальцы… Сонар выхватил слабое, робкое расширение лучевой артерии. Нитроглицерин работал. Медленно, недостаточно, но кровь начала просачиваться в капиллярную сеть, и самые кончики пальцев — указательный и средний — из чёрных стали тёмно-синими. Ещё не жизнь, но уже не смерть. Пограничное состояние, в котором ткани решают, на чью сторону встать.

Я дал ей ещё одну дозу спрея. Третью. Давление просядет, возможна ортостатическая гипотензия, но когда выбор между низким давлением и ампутацией кисти — выбор очевиден.

Подросток. Я добрался до него. Мальчишка сидел на полу, привалившись к ножке стола, и его трясло мелкой дрожью. Бледный, с кругами под глазами, но рвота прекратилась, и взгляд, хоть и мутный, фокусировался на мне.

— Как зовут? — спросил я, щупая пульс.

— Д-Данил, — выдавил он.

— Данил, ты молодец. Организм сам делает то, что нужно. Сейчас выпьешь воды и ещё раз вырвешь, ладно?

Он кивнул. Зубы стучали.

Я влил в него пол-литра воды и десять таблеток угля. Парень послушно проглотил, и через минуту желудок вывернулся снова — на этот раз чёрной жижей, и я убедился, что уголь абсорбирует всё, до чего дотянется.

У Витька судороги ослабевали. Из генерализованных перешли в фокальные, дёргались только руки, и парни в спортивных костюмах держали его уверенно, молча, с бледными лицами и стиснутыми челюстями. Жгут между зубов был мокрым от слюны и крови, но держал.

Пульс — сто сорок. Температура — не снижалась. Всё, что я мог, это ждать. Ждать, пока яд начнёт распадаться, пока печень включит детоксикацию, пока организм сделает свою работу.

Мы работали. В грязи, на коленях, на полу, заляпанном массами и опрокинутыми блюдами. Вероника дышала за женщину в ступоре — пять секунд вдох, пять секунд пауза, монотонный ритм, от которого сводило челюсти и мутнело в глазах.

Я курсировал между телами, проверяя пульсы, корректируя положения, давая уголь и воду тем, кто мог глотать.

Двадцать минут. Двадцать пять. Тридцать.

Мы делали всё правильно. Я знал это. Каждое действие — по протоколу, каждое решение — единственно возможное в данных условиях. Но я также знал другое: мы проигрывали времени.

Токсин в крови, уже всосавшийся, продолжал работать, и в отсутствие капельниц, антидота и реанимационного оборудования я мог только латать дыры, пока плотину не снесёт целиком.

Пульс матери невесты — пятьдесят два. Падает. Нитроглицерин обрушил давление. Я щупал нитевидную ниточку на запястье, считая удары и пересчитывая в уме — систолическое, вероятно, восемьдесят. Может, семьдесят пять. Гипотензия. Расплата за спасённые пальцы.

И в этот момент, сквозь гул крови в ушах и стоны в зале, сквозь хрипы Витька и шёпот Вероники, считавшей вдохи.

Сквозь всё это прорезался звук снаружи.

Я поднял голову.

Визг тормозов. Долгий, протяжный, тянущий за нервы, как вытягивают нитку из живой ткани. Шины многотонной машины по мокрому асфальту — этот звук нельзя спутать. Тяжёлый транспорт. Фура.

Потом — удар.

Чудовищный, глухой, — удар сминаемого металла, от которого задрожал пол в кафе. Стаканы на полке за стойкой бара зазвенели, один упал и разбился, и осколки разлетелись по стойке, сверкнув в свете ламп.