Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 40)

Гости шарахнулись от стола, налетая друг на друга, спотыкаясь о ножки стульев и опрокинутые бутылки. Невеста, всё ещё державшая мать на коленях, кричала что-то неразборчивое, и слёзы текли по щекам, размывая тушь чёрными ручейками.

Гитарист прижался к стене, обхватив инструмент как щит. Кто-то перевернул тарелку с холодцом, и студенистая масса поползла по скатерти, медленно и безразлично, как ползёт некроз по тканям.

— Это водка паленая! — заорал мужик в мятом костюме, вскочив из-за стола и тыча пальцем в центр стола, где стояли бутылки. Лицо его побагровело от праведного гнева — или от страха, что отличить друг от друга было невозможно. — Я же говорил, не берите с рук! Отравили, суки!

Паника — худшее, что может случиться в замкнутом пространстве с ограниченными выходами. Я видел, как трое мужчин двинулись к двери, расталкивая женщин, и давка в проходе могла бы за минуту превратить кафе в морг.

Витёк бился подо мной, подросток захлёбывался рвотой на полу, женщина с пальцами теряла конечность, вторая в ступоре переставала дышать, и двадцать перепуганных людей ломились к выходу.

Хватит.

Я оставил Витька. Перехватил взгляды двух парней в спортивных костюмах — тех самых, которых мужик раскидал десять минут назад, но которые вернулись и держали.

— Витёк на вас, — сказал я коротко. — Набок. Голову набок. Не давайте захлебнуться. Не отпускайте.

Они кивнули. Побелевшие, с трясущимися руками, но кивнули — за пятнадцать минут совместной работы на полу я стал для них старшим, и вертикаль подчинения встала намертво.

Я вскочил на стул.

Деревянное сиденье скрипнуло под ногами. С этой высоты зал открылся целиком — бьющиеся тела, разбегающиеся гости, перевёрнутые стулья, лужи рвоты и разлитого алкоголя. Операционный театр, лишённый стерильности, инструментов и персонала.

— Я лекарь! Меня зовут мастер-целитель Разумовский!

Голос, поставленный годами работы в реанимации, перекрыл гвалт, как скальпель вскрывает кожу — чисто, без сопротивления. Люди остановились. Мужики у двери обернулись. Невеста подняла мокрое лицо.

— Всем тихо!

В зале наступила тишина. Кто-то всхлипывал, кто-то хрипел, но крики прекратились, и тридцать пар глаз уставились на меня — человека, стоящего на стуле посреди хаоса.

— Это не метанол, — сказал я, и каждое слово падало в тишину с хирургической точностью. — От паленой водки слепнут и впадают в кому, а не видят жуков под кожей и не теряют пальцы. И подросток водку не пил. Здесь другое.

Пауза. Я обвёл зал взглядом. Убедился, что слушают.

— Всем стоять на местах. Кто тронет еду или воду на столах — умрёт.

Слово «умрёт» ударило по залу, как разряд дефибриллятора. Мужик в костюме отдёрнул руку от стакана, который собирался поднять. Женщина у стойки выронила бутерброд. Дальнобойщики за окном, до сих пор жевавшие с невозмутимостью крупного рогатого скота, одновременно отодвинули тарелки.

Я нашёл Веронику. Она стояла на коленях рядом с матерью невесты, прижимая почерневшую кисть женщины к своей груди — грела, пытаясь хоть немного расширить спазмированные сосуды теплом собственного тела.

— Ника! Вызывай скорую! Две бригады, лучше три! Диспетчеру передай дословно: массовое отравление неизвестным нейротоксином, судороги, острый психоз, ишемия конечностей! Код красный!

Вероника кивнула, уже вытаскивая телефон из кармана свободной рукой. Движение отработанное — фельдшер скорой помощи набирает номер диспетчерской быстрее, чем большинство людей разблокируют экран.

— И аптечку! — крикнул я, разворачиваясь к стойке бара, за которой прятался бармен — молодой парень лет двадцати с лицом цвета свежего гипса. — Бармен! Аптечку на стол! Живо!

Бармен мигнул. Потом нырнул под стойку и вынырнул с белым пластиковым боксом, на крышке которого красовался выцветший красный крест.

Я спрыгнул со стула.

Мозг работал в режиме, для которого в медицине катастроф есть термин «сортировка». Триаж. Оценка каждого пострадавшего за секунды: кто умрёт сейчас, кто умрёт через десять минут, кто может подождать. Безжалостная арифметика, в которой сострадание — роскошь, а единица измерения — время.

Я метался между телами, и Сонар гудел на предельной мощности, сканируя каждого, кого я касался. Информация шла потоком — пульсы, давления, температуры, сосудистый тонус, — и я впитывал её, как губка впитывает кровь с операционного поля.

Витёк — судороги волнообразные, пульс сто шестьдесят, температура тридцать девять и два. Мозг горит, сосуды в спазме, но сердце пока тянет. Десять минут.

Мать невесты — без сознания, пульс нитевидный, пальцы правой руки чёрные до вторых фаланг. Демаркация ползёт к запястью. Если не снять спазм — потеряет кисть. Пять минут.

Подросток — рвота продолжается, бледный, тахикардия сто тридцать, но сознание сохранено. Организм молодой, борется, выбрасывает яд сам. Пятнадцать минут.

Женщина в ступоре — дыхание восемь в минуту и замедляется. Брадипноэ. Если упадёт ниже шести — остановка дыхания. Три минуты.

— Двуногий, — голос Фырка в голове был лишён обычного сарказма, холодный и собранный, как скальпель из стерилизатора. — У женщины с пальцами… её сосуды схлопнулись. Кровь вообще не проходит в кисть. Артерии, артериолы, капилляры — всё в спазме, вся сеть. Я такого не видел за триста лет.

Я присел рядом с матерью невесты. Коснулся почерневшей кисти — кожа была ледяной, как у трупа, и жёсткой, как пергамент. Сонар развернул картину послойно: лучевая артерия — спазм, локтевая — спазм, межкостные — спазм.

Тотальная вазоконстрикция! От магистральных стволов до мельчайших капилляров. Кровь стояла, как пробка в трубе.

— И у того, бьющегося, то же самое, — добавил Фырк. — Только в мозгу. Сосуды мозга в спазме. Кровоснабжение лобных долей упало до нуля. Вот почему он видит жуков — кора умирает от гипоксии и выдаёт галлюцинации вместо реальности.

Один токсин. Бьёт по сосудам. По всем сразу. У кого-то спазмирует периферию и пальцы чернеют. У кого-то — церебральные артерии, и мозг захлёбывается психозом. У подростка — мезентериальные, и кишечник выворачивается наизнанку. У женщины в ступоре — позвоночные артерии, и ствол мозга отключает сознание.

Один яд, четыре мишени, четыре клинических маски. Вот почему картина не складывалась в знакомый паттерн.

Кокаин бьёт по сердцу, а здесь сердце вторично.

Амфетамины дают психоз, но периферический спазм такой степени — никогда.

Фосфорорганика вызывает миоз и слюнотечение, а у моих пациентов ровно наоборот.

Я перебирал справочник, листал страницы памяти, и каждый известный мне токсин не дотягивал до того, что лежало перед глазами.

Неизвестный агент. Универсальный вазоконстриктор.

В другой ситуации я бы остановился и подумал. Разложил бы дифференциальный диагноз, взвесил бы варианты. Но три минуты — это три минуты, и женщина в ступоре уже дышала шесть раз в минуту, и каждый вдох был мельче предыдущего.

Бармен, трясущимися руками, вывалил содержимое аптечки на ближайший стол. Я бросил на россыпь медикаментов один взгляд и мысленно выматерился.

Бинты. Перекись водорода. Пластырь. Валидол бесполезен. Парацетамол бесполезен. Активированный уголь в трёх блистерах — пригодится, но позже. И на самом дне, под мотком бинта, маленький красно-белый флакончик.

Нитроглицерин. Спрей, сублингвальный, ноль четыре миллиграмма на дозу.

Я схватил флакон.

Нитроглицерин. Мощнейший вазодилататор, доступный без рецепта. Донатор оксида азота, расслабляющий гладкую мускулатуру сосудов.

Его кладут под язык при стенокардии, когда коронары сжимаются и сердце задыхается. Но механизм универсален — он расширяет любые сосуды, не только коронарные.

Если спазм периферических артерий вызван тем же механизмом…

Шанс. Не гарантия, но шанс. В условиях придорожного кафе, без капельниц и вазоактивных препаратов, — единственный шанс.

— Ника! — крикнул я. Вероника обернулась от телефона, прижатого к уху. — Рот ей открой!

Она поняла мгновенно. Наклонилась к матери невесты, двумя пальцами разжала челюсти — движение резкое, точное, без колебаний. Я вставил наконечник спрея между зубов и нажал.

Раз. Два.

Две дозы нитроглицерина под язык, и теперь оставалось ждать и молиться, хотя молиться я разучился ещё в ординатуре, когда понял, что единственный бог в реанимации — это время.

Я начал растирать ей кисть. Жёстко, обеими ладонями, вминая большими пальцами мышцы предплечья, проталкивая кровь к пальцам чисто физически, механически, как продавливают тромб через катетер.

Кожа под моими руками была мёртвой, холодной, восковой, и я тёр её с ожесточением, от которого заныли собственные запястья.

— Давай, — бормотал я. — Давай, открывайся. Расширяйся, чёрт тебя дери.

По нити привязки Фырк транслировал картинку: артерии… чуть дрогнули. Лучевая подёрнулась рябью. Стенка колебалась, как труба под давлением, и я давил, давил, физически и Сонаром, посылая тепло, энергию, всё, что имел.

Невеста стояла рядом, прижав кулаки ко рту, и тихо выла сквозь стиснутые зубы.

— Будет жить, — бросил я ей, не оборачиваясь. Не потому что был уверен, а потому что истеричная родственница под руками — это дополнительный источник хаоса, а хаоса хватало.

Витёк.

Я оставил кисть женщины и метнулся обратно. Спрей работал — Сонар уловил первые признаки расширения лучевой.