Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 43)

Я выдернул стержень, выбросил, оставив пустой корпус. Пальцы тряслись, и я сжал трубку зубами на секунду, успокаивая руки.

— Мне нужен антисептик! — крикнул я, обернувшись. Водитель седана из кювета стоял на обочине, держась за рассечённый лоб, и пялился на меня. — Водка, спирт, одеколон — что угодно! Быстро!

Мужик мигнул. Потом развернулся, побежал к машинам, и через полминуты вернулся с початой бутылкой дешёвой водки. Руки у него тоже тряслись, но бутылку он протянул уверенно.

Я плеснул водку на корпус авторучки. Плеснул на пальцы. Плеснул на кожу бабушки — на правую половину грудной клетки, второе межреберье, среднеключичная линия. Точка введения.

Бабушка смотрела на меня и хрипела. Синева с губ расползлась на подбородок и скулы. Минута, может две.

— Потерпите, — сказал я, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидал. Так говорят с детьми перед болезненной процедурой, и в этом не было снисхождения — только честность. — Будет больно. Коротко. Потом сможете дышать.

Я послал тонкий, прицельный импульс Искры. Экономный — локальное обезболивание межрёберных нервов, ровно столько, чтобы притупить пик боли. Не хватило бы на полноценную анестезию, но разницу между «невыносимо» и «терпимо» этот импульс обеспечивал.

Левая рука зафиксировала точку. Указательный палец лёг на верхний край третьего ребра, нащупав межрёберный промежуток. Правая поднесла корпус авторучки.

Резкий удар ладонью по торцу.

Пластик прошёл сквозь кожу, подкожную клетчатку и межрёберные мышцы с коротким, тугим хрустом. Бабушка вскрикнула — сдавленно, сквозь стиснутые зубы. И в ту же секунду из открытого конца авторучки вырвался воздух.

Громкий, шипящий, непрерывный свист — как из проколотой шины, только влажный, с мелкими брызгами сукровицы. Давление в плевральной полости падало, воздух уходил через импровизированный дренаж, и лёгкое, сжатое в комок, начало расправляться.

Бабушка вздрогнула всем телом. Рот раскрылся, и в грудную клетку вошёл воздух — глубокий, судорожный, жадный вдох, от которого захрипели бронхи, а глаза полезли из орбит. Она вдохнула так, как вдыхает утопающий, вынырнувший на поверхность: всем существом, каждой клеткой, каждым альвеолярным мешочком.

Синева начала уходить с губ. Медленно, неохотно, уступая место бледности, но бледность была живой, перфузионной, а не мертвенно-серой.

— Дышите, — сказал я. — Медленно. Неглубоко. Трубку не трогайте.

С помощью Искры я оторвал кусок ремня безопасности. Он был жёстким и достаточно широким. Обмотал вокруг корпуса авторучки и прижал к коже бабушки, фиксируя дренаж на месте. Кустарно, страшно, позорно для мастера-целителя и абсолютно функционально. Воздух шёл, лёгкое расправлялось, пациентка дышала.

— Спасибо, — прошептала бабушка. Голос её был хриплым, еле слышным, но глаза ясными. — Спасибо, сынок.

Я кивнул. Задерживаться было нельзя. В микроавтобусе шестеро ждали помощи, и каждая секунда работала против них.

— Двуногий, — передал Фырк. — Сирены. Слышишь?

Вой нарастал из тумана — далёкий, но стремительно приближающийся. Скорая. Одна, судя по тональности. Из Покрова, сорок минут по трассе, — диспетчер не соврал.

Я продолжал фиксировать дренаж, наматывая ремень вокруг авторучки и прижимая к коже бабушки, когда старенькая «Газель» с красными крестами на бортах вылетела из тумана и затормозила на обочине, разбросав из-под колёс веер грязной воды. Задние двери распахнулись, и из кузова выпрыгнули двое — фельдшер и санитар, оба в оранжевых жилетах, с укладками в руках.

Старший фельдшер — мужик лет пятидесяти, крупный, с обветренным лицом и седыми усами, в которых застряли крошки от наспех проглоченного бутерброда, — увидел меня первым.

Картинка, которую он увидел, была, надо признать, специфической. Мужик в мятой гражданской куртке, без перчаток, по локоть в крови, торчит из разбитого окна легковушки и что-то делает с грудной клеткой пожилой пациентки. Из груди пациентки торчит авторучка.

Реакция фельдшера была предсказуемой, профессиональной и абсолютно правильной.

— А ну отошёл от машины! — заорал он, бросаясь ко мне с укладкой наперевес. Лицо его побагровело, усы встопорщились, и весь он напоминал бульдога, увидевшего чужого на своей территории. — Руки убрал, мать твою, ты что творишь⁈

Он уже протянул руку, чтобы схватить меня за плечо и оттащить. Хватка у него была, как у анестезиолога со стажем: железная и бескомпромиссная. Ещё секунда, и он бы дернул меня на себя, как пробку из бутылки.

Я выпрямился.

Медленно, полностью, развернув плечи. Вытер руки друг о друга одним быстрым движением. Посмотрел фельдшеру в глаза.

И включил голос, отработанный годами в реанимациях двух миров: низкий, ровный, с металлическим дном, и каждое слово в нём звучало как диагноз — окончательный, обжалованию не подлежащий.

— Стоять, — сказал я. — Я мастер-целитель Разумовский. Диагностический центр Мурома.

Фельдшер замер. Рука, протянутая к моему плечу, повисла в воздухе.

В иерархии Империи мастер-целитель для рядового фельдшера — генерал для сержанта. Три ступени вверх по лестнице, пропасть в квалификации, и неподчинение — дисциплинарный трибунал.

Я видел, как информация прошла по нервным путям фельдшера, как зрачки дернулись, как расправились плечи и изменилась осанка.

— У пациентки закрытая травма грудной клетки, напряжённый пневмоторакс справа, — продолжил я, не меняя тона. — Проведена экстренная декомпрессия. Гемодинамика стабилизирована, сатурация растёт. Водитель мёртв, травма несовместима с жизнью. Готовьте инфузию, катетер зелёный, капайте волювен, обезболивание по протоколу. Выполнять.

Фельдшер сглотнул. Побледнел — кровь отхлынула от лица за секунду, как при ортостатическом коллапсе.

— П-понял, ваше благородие, — выдавил он. — Работаем.

Благородием я, разумеется, не было. Но, видимо, фельдшер слишком растерялся.

Он развернулся к санитару, и через три секунды оба уже доставали из укладки капельницу и катетеры. Движения чёткие, отработанные — руки помнили протокол, даже когда голова ещё догоняла. Хорошая бригада. Провинциальная, на разбитой «Газели», с минимумом оборудования — но рабочая.

Я оставил бабушку на них и побежал к микроавтобусу.

Вторую скорую я услышал прежде, чем увидел. Сирена нарастала слева, из тумана, и через полминуту жёлто-белый реанимобиль из Петушков вырулил на обочину, встав рядом с покровской «Газелью». Бригада — двое молодых, лет по тридцати, в чистых комбинезонах, с испуганными, но собранными лицами.

Они увидели меня, окровавленного мужика в гражданке, и замешкались. Знакомое выражение: кто такой и почему командует.

— Мастер-целитель Разумовский, Муром, — бросил я на ходу. Коротко, как ставят диагноз. — Здесь зона массового поражения. Работаете под моим руководством. Укладки, обезбол, капельницы — всё к микроавтобусу!

Микроавтобус вблизи выглядел хуже, чем издали. Передняя часть превратилась в спрессованный ком металла, и я старался не смотреть туда, потому что увиденное потребовало бы обработки, а на обработку не было ни секунды. Задняя половина салона от третьего ряда сидений уцелела, если считать уцелевшим пространство со сплющенной крышей и сорванными с креплений креслами, перекрывшими проходы.

Заднее стекло было выбито. Я подтянулся на руках, перевалился через раму и оказался внутри.

Запах ударил в лицо, как ладонью: кровь, моча, рвота, страх — животный, кислый, выделяемый кожей. Потолок нависал в полуметре над головой, и я двигался на четвереньках, протискиваясь между покорёженными сиденьями.

Шестеро. Фырк не ошибся.

Двое мужчин зажаты в третьем ряду. Кресла перед ними сорвало с направляющих и швырнуло назад, впечатав в тела пассажиров. Металлические каркасы сидений вмяли их в спинки, придавив ноги и тазы.

Женщина с девочкой лет семи застряли в четвёртом ряду, крыша вдавила верхнюю трубу багажной полки им на плечи, прижав к сиденьям. Ещё двое — парень и девушка, студенты по виду — лежали на полу в проходе, заваленные чемоданами и обломками потолочных панелей.

Стоны, хрипы, плач ребёнка. Девочка кричала тонко, на одной ноте, и этот звук сверлил череп и доставал до какого-то древнего, дочеловеческого слоя сознания, где сидит императив: защити детёныша.

Я подавил этот импульс. Сейчас мне нужна была не эмпатия, а арифметика.

— Фельдшеры! — крикнул я в сторону выбитого окна. — Сюда! Один ко мне в салон, второй — подавайте снаружи!

Молодой фельдшер из Петушков протиснулся через окно, охнув, когда острый край рамы царапнул бедро. Я уже работал.

Первый мужчина — зажат креслом, ноги придавлены от бёдер до голеней. Стонал, в сознании, лицо серое, покрытое потом. Пульс — сто двадцать, слабый. Нижние конечности синюшные, отёчные. Время компрессии — минимум двадцать минут.

Я замер.

Краш-синдром. Синдром длительного сдавливания. Рабдомиолиз, если по-научному. Мышцы, придавленные металлом, умирают и выбрасывают в кровь миоглобин — белок, убивающий почки надёжнее любого яда. Пока конечности придавлены, этот белок заперт в раздавленных тканях.

Но стоит снять давление, освободить ноги и миоглобин хлынет в кровоток, как прорвавшаяся плотина. Почки забьются за час. Острая почечная недостаточность. Гиперкалиемия. Остановка сердца.

Освободить, значит, убить.

— Не тяните их! — крикнул я, и голос мой резанул по салону, остановив фельдшера, уже потянувшегося к каркасу кресла. — У двоих синдром длительного сдавливания. Краш-синдром. Освободим без подготовки — токсины убьют почки за час!