Александр Лиманский – Лекарь Империи 18 (страница 45)

— … подкрепление на сто восемьдесят шестой! Повторяю, нужны ещё две бригады, у нас тут…

Я перехватил его за локоть. Крепко, не церемонясь — так хирург перехватывает руку ассистента, потянувшегося не к тому зажиму.

Капитан дёрнулся. Развернулся ко мне, и в глазах его вспыхнула та мгновенная, жёсткая злость человека, которого оторвали от работы в критический момент.

— Гражданский! — рявкнул он, и кадык дёрнулся от ярости. — За оцепление, живо! Не мешай работать!

Он уже замахнулся рукой, чтобы стряхнуть мою ладонь с локтя. Кисть у него была широкая, тяжёлая, привыкшая к дубинке и наручникам.

Я не отпустил. Посмотрел ему в глаза.

— Слушай меня внимательно, капитан. Я мастер-целитель Разумовский. Водитель этой фуры не уснул за рулём. Он отравлен мощнейшим нейротоксином.

Капитан осёкся. Рот закрылся. Взгляд скользнул по моим рукам — перепачканным кровью и сажей, исцарапанным битым стеклом, с содранной кожей на костяшках.

Потом по лицу. Грязному с красными от ветра глазами, но абсолютно спокойному. Не гражданскому.

Титул сработал. В иерархии Империи мастер-целитель — величина, с которой не спорят даже офицеры при исполнении. Это не просто лекарь — это ранг, подтверждённый Гильдией, несущий юридический вес и подразумевающий полномочия.

Понятно, что я не мог командовать полицией. Но и они понимали, что я не прост.

Я видел, как менялось его лицо. Секунда и багровая злость уступила место бледной, осознанной тревоге.

— В течение последних двадцати минут от кафе «Уют» по трассе ушли ещё четыре фуры, — продолжил я, не давая ему вставить слово. — У их водителей прямо сейчас в крови бомба замедленного действия. Через пять-десять минут у них начнутся судороги и отключится мозг. Перекрывай М-12 в обе стороны. Объявляй план «Перехват». Ищи длинномеры. Если не остановите их сейчас — у тебя на участке будет ещё четыре таких мясорубки.

Я кивнул в сторону перевёрнутой фуры, раздавленного микроавтобуса и дыма, поднимавшегося над перекрёстком.

Капитан побледнел. Цвет лица сменился за полторы секунды — от красного к серому, как меняется кожа при острой гипотензии. Он посмотрел на фуру. На микроавтобус. На тела, лежавшие на обочине под серебристыми одеялами, которые спасатели уже начали раскладывать. Потом обратно на меня.

И поднёс рацию ко рту.

— Всем постам на трассе М-12! Перехват грузового транспорта! Длинномеры, вышедшие из зоны сто восемьдесят шестого километра за последние тридцать минут, в обоих направлениях! Останавливать принудительно, водителей не выпускать из кабин до прибытия медиков! Повторяю…

Я не стал дослушивать. Развернулся и побежал обратно, к зоне поражения, где гидравлика МЧС уже надрывно гудела рядом с микроавтобусом и где шестеро зажатых людей ждали, пока кто-нибудь вытащит их из металлического гроба, не убив при этом.

Спасатели работали быстро. Бензогенератор насосной станции ревел, выбрасывая из выхлопной трубы сизый дым, и тяжёлые гидравлические кусачки — «челюсти жизни», как их называли на жаргоне, — уже лежали на земле рядом с микроавтобусом. Командир расчёта, широкоплечий мужик в оранжевом шлеме с визором, примерялся к смятой передней стойке, выбирая точку реза.

Я подлетел к нему в тот момент, когда он уже поднял кусачки, и ухватил его за плечо. Рука легла на жёсткий негорючий комбинезон, и спасатель обернулся — недоумённо, настороженно.

— Стоп! — выдохнул я. — Стой. Мужиков на заднем ряду не резать!

Командир опустил кусачки. За визором шлема блеснули серые, внимательные глаза — глаза человека, привыкшего работать в условиях, где секунда промедления стоит жизни, и потому крайне нетерпимого к тем, кто эти секунды отнимает.

— Целитель, нам их доставать надо, — произнёс он с тяжёлой, профессиональной хрипотцой. — Они там зажаты намертво.

— У двоих есть риск синдрома длительного сдавливания, — сказал я, и говорил быстро, но чётко, как диктуют назначения по телефону: ни одного лишнего слова, каждое на вес. — Ноги раздавлены металлом уже больше получаса. Мышцы начали отмирать и выделяют токсичный белок — миоглобин. Пока металл давит, яд заперт в ногах. Если сейчас разожмёте стойки и снимете давление — миоглобин хлынет в кровь. Через час их почки откажут. Через два — остановится сердце от гиперкалиемии. Они умрут у вас на руках, понимаешь?

Командир молчал. За визором шло вычисление — я видел это по тому, как сузились зрачки и дёрнулась челюсть. Спасатель привык к простой формуле: зажало — режь — доставай. Я ломал эту формулу, вставляя в неё переменную, от которой зависело, спасёт он людей или убьёт.

— И что предлагаешь? — спросил он наконец, и в голосе его лязгнуло железо. — Оставить их там?

— Режьте крышу, — ответил я. — Срезайте двери. Делайте доступ. Но давление с ног снимать только по моей команде. Сначала мы вольём в них по два литра физраствора, чтобы разбавить кровь и запустить диурез. Наложим жгуты выше места сдавливания. Только потом — разжимайте. Медленно. Посегментно. Сантиметр за сантиметром.

Командир посмотрел на меня. Потом на микроавтобус. Потом кивнул — коротко, по-военному.

— Расчёт! — гаркнул он, развернувшись к своим. — Крышу режем! Двери режем! К нижним стойкам не лезть, работаем сверху! Давайте болгарки!

Взвизгнули диски. Искры полетели в туман оранжевым фонтаном, и стальная крыша микроавтобуса начала расходиться, как вскрываемая грудная клетка при торакотомии. Металл визжал, скрежетал, и срезанные куски падали на асфальт с глухим лязгом.

Я убедился, что спасатели поняли задачу, и крикнул фельдшерам из петушкинской бригады:

— Физраствор! По два литра на каждого из зажатых! Максимальная скорость инфузии! И жгуты — готовьте, широкие, на оба бедра!

И в этот момент сквозь визг болгарок, рёв генератора и вой сирен — сквозь весь этот индустриальный хаос — прорезался крик.

Не из микроавтобуса. Издалека, от легковушки у бетонного столба.

— Илья!

Голос Вероники. Сорванный, хриплый, звенящий тревогой, которую я научился различать за годы работы в реанимации. Тревога не за себя, а за пациента.

— Бабушке хуже! Дренаж забился кровью, сатурация падает!

Я обернулся. У разбитого универсала стояла Вероника — она прибежала с кафе, когда увидела масштаб катастрофы, оставив тамошних пациентов на третью скорую. Руки в крови, лицо белее бинта, волосы прилипли к вискам. Рядом, внутри машины, бабушка хрипела, и хрип этот я слышал даже отсюда — влажный, булькающий, с присвистом, как у пациента с отёком лёгких.

Приоритеты. Медицина катастроф — это всегда приоритеты. Краш-синдром у зажатых убьёт их после освобождения, если не подготовить. Пневмоторакс убивает прямо сейчас.

Я побежал.

Двадцать метров по битому стеклу и мокрому асфальту. Каждый шаг отдавался в коленях тупой болью усталости. Тело кричало — не словами, а языком лактата в мышцах и тремора в пальцах, — что резервы кончились, что я работаю на пустом баке, что ещё немного и упаду сам.

Я послал это тело к чёрту. Привычный приём: загнать ощущения в дальний угол сознания, запереть на замок и выбросить ключ. Потом, когда всё кончится, оно предъявит счёт, и я заплачу. Но не сейчас.

Бабушка синела. Импровизированный дренаж — корпус гостиничной авторучки, торчавший из второго межреберья — забился. Я видел: на конце пластиковой трубки темнел сгусток свернувшейся крови, закупоривший просвет, как тромб закупоривает артерию. Воздух из плевральной полости перестал выходить, и давление снова росло, поджимая лёгкое и сдвигая средостение.

Чистить механически — долго, грязно и рискованно. Трубка пластиковая, тонкая, любое неосторожное движение выдернет дренаж целиком, и мы вернёмся к исходной точке.

У меня оставалась Искра. Не резерв — огрызок, крохотный остаток на самом дне, как последние капли крови в пакете для переливания. Но для одного микроскопического толчка этого хватит.

Я положил указательный палец на торец авторучки. Закрыл глаза. Сосредоточил то немногое, что осталось, в одной точке — на кончике пальца, в зоне контакта с пластиком — и послал импульс. Крохотный, прицельный телекинетический толчок, направленный внутрь трубки, по просвету, к сгустку.

Влажный хлюп. Сгусток вылетел из трубки, как пробка из бутылки, шлёпнулся на грудь бабушки и развалился бурой кляксой на тёмном пальто. И воздух пошёл — со свистом, с шипением, со знакомым звуком работающего дренажа.

Бабушка судорожно вдохнула. Грудная клетка расправилась, бронхи захрипели, и синева начала отступать от губ, уступая место бледности — живой, человеческой.

— Держи её, — сказал я Веронике. — Контролируй дренаж. Если забьётся снова — зови, но не дёргай трубку. Ясно?

Вероника кивнула. Глаза её были красными от ветра и усталости, но руки — неподвижными. Фельдшер скорой помощи, работающий на автопилоте, когда мозг уже отключился, а руки продолжают спасать.

Рокот возник на грани слышимости — низкий, тяжёлый, отличающийся от гула генераторов и сирен, как басовая нота отличается от белого шума. Он нарастал, и вместе с ним нарастала вибрация — в асфальте под ногами, в воздухе, в грудной клетке.

Я поднял голову.

Из-за серых, рваных облаков, снижаясь по крутой глиссаде, выходил вертолёт. Жёлтый корпус с красным крестом на борту, четыре лопасти рубили мартовский воздух, и по мере снижения винт поднял с земли всё, что могло лететь: снег, грязь, мелкие камни, обрывки пластика, — закрутил это вихрем, и людям пришлось прикрывать лица руками и отворачиваться.