Александр Лиманский – Лекарь Империи 14 (страница 12)

— Что это было? — он смотрел на искалеченную руку девушки. — Это же… это же невозможно. Пальцы не могут так… сами по себе…

Я выпрямился.

Посмотрел на свою команду. На Семёна, который привёл эту девушку. На Коровина, который уже тащил аптечку. На Тарасова и Зиновьеву, застывших в изумлении. На Ордынскую, которая смотрела на Ингу с каким-то странным узнаванием во взгляде.

— Это значит, — сказал я спокойно, — что перерезание красной ленточки на завтра отменяется.

Семён протянул мне халат, и я начал надевать его на ходу.

— Мы уже открылись. Готовьте палату. Пациентке нужна помощь.

Глава 4

Процедурный кабинет нового Центра сиял стерильной чистотой.

Белые стены без единого пятнышка. Хромированные поверхности, отражающие холодный свет ламп. Оборудование последнего поколения. Кушетка с электроприводом, способная принять любое положение. Раковина с бесконтактным краном и дозатором антисептика.

Штальберг не поскупился на оснащение.

Инга Загорская сидела на кушетке, сгорбившись и прижимая к груди искалеченную руку. Её тёмные волосы, ещё недавно собранные в аккуратный хвост, теперь растрепались и прилипли к мокрым от слёз щекам. Лицо было бледным.

Пальцы левой руки, безымянный и средний, торчали под неестественным углом. Фаланги вывернуты, суставы вздулись багровыми шишками, кожа вокруг приобрела нездоровый синюшный оттенок.

Глеб Тарасов стоял перед ней, натягивая латексные перчатки. Никаких эмоций на широком лице. Ноль сочувствия в холодных серых глазах. Просто работа. Просто очередная задача, которую нужно выполнить.

Тарасов был из тех лекарей, которые относятся к пациентам как к биологическим механизмам. Сломалось — починим. Болит — обезболим. Умирает — попробуем оживить, а не получится, значит, не судьба. Такой подход имел свои преимущества: никакого выгорания, никаких бессонных ночей от угрызений совести, никакой эмоциональной привязанности к результату.

И свои недостатки тоже.

— Больно не будет, — сказал Тарасов ровным, почти скучающим голосом. — Анестезия сейчас вас возьмет. Подождем и вправим, пока отёк не разросся. Потерпите. Когда услышите щелчок, значит, кость встала на место. Главное, не дёргайтесь. Дёрнетесь — придётся начинать заново, а это риск, что будет больнее.

Инга подняла на него заплаканные глаза. В них плескался ужас.

— Я… я не могу…

— Можете. Все могут. Ничего страшного.

Семён Величко стоял рядом. Его лицо выражало то, чего не было у Тарасова, сочувствие, желание помочь, почти физическую боль от чужих страданий. Эмпат до мозга костей. Такие лекари выгорают быстро, но пока горят, творят чудеса.

— Инга, — он шагнул вперёд и присел перед кушеткой, оказавшись на уровне её глаз. — Посмотрите на меня. Вот так. Не на руку, не на лекаря Тарасова. Только на меня.

Она послушно перевела взгляд.

— Дышите, — продолжал Семён мягким, успокаивающим голосом. — Глубоко. Вдох через нос… вот так… выдох через рот. Ещё раз. Вдох… выдох. Молодец. Вы молодец.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Я знаю. Это нормально. Но это быстро закончится. Несколько секунд, и всё. Лекарь Тарасов знает своё дело. А я буду рядом. Держите мою руку. Вот так. Сжимайте, если будет больно. Хоть до синяков, мне не жалко.

Она вцепилась в его ладонь так, будто это был спасательный круг посреди океана.

Тарасов бросил на Семёна короткий взгляд. В нём читалось что-то среднее между одобрением и лёгким презрением. Одобрение — потому что отвлечение пациента действительно помогало при болезненных процедурах. Презрение — потому что настоящему хирургу, по мнению Тарасова, не пристало нянчиться с истериками.

— Готовы? — спросил он, беря повреждённую руку Инги.

— Н-нет…

— Неправильный ответ. Готовы.

Он ощупал вывихнутые суставы. Его пальцы двигались уверенно, но при этом удивительно точно. Он определял положение костей, оценивал степень смещения, выбирал угол для вправления.

— Держи её крепче, — бросил он Семёну. — И не давай дёргаться.

Семён кивнул и положил свободную руку на плечо Инги, мягко, но надёжно фиксируя.

— Смотрите на меня, — повторил он. — Только на меня. Расскажите о своей скрипке. Она старинная, да? Я видел, какой у неё красивый лак.

— Да… — Инга судорожно сглотнула. — Это… это Гварнери. Ей двести лет. Она принадлежала моей прабабушке, потом бабушке, потом маме…

— На счёт три, — сказал Тарасов.

— … мама отдала её мне, когда я поступила в консерваторию. Сказала, что я достойна…

— Раз.

— … я играю на ней с семнадцати лет. Она как часть меня. Когда я беру её в руки, я чувствую…

— Два.

— … чувствую связь со всеми, кто играл на ней до меня. Это как…

Тарасов не стал говорить «три».

Резкое, молниеносное движение. Рывок, поворот, давление в нужную точку.

Хруст.

Инга закричала. Её тело выгнулось дугой, она попыталась вырваться, но Семён удержал её.

— Всё, всё, всё! — он говорил быстро, почти захлёбываясь словами. — Уже всё! Готово! Смотрите, смотрите на меня! Всё закончилось!

Ещё один хруст. Второй палец.

Крик перешёл в рыдания.

Тарасов отступил на шаг, осматривая свою работу. Пальцы вернулись на место. Всё ещё распухшие, но уже не торчащие под жутким углом.

— Черт, анестезия похоже не успела подействовать. Но все готово, — констатировал он с удовлетворением. — Кости целы. Связки потянула, но не порвала. Капсула сустава цела. Повезло.

Он снял перчатки, бросил их в урну и повернулся к шкафу с расходниками. А Семён испепелил его взглядом. Разумовский обязательно об этом узнает, когда придет время. О методах лекаря Тарасова.

— Сейчас наложу лангету, — как ни в чем не бывало продолжил Тарасов. — Две недели без нагрузки. Потом посмотрим.

Инга плакала, уткнувшись лицом в плечо Семёна. Её тело содрогалось от рыданий.

— Две недели? — она подняла голову. — Но у меня через неделю конкурс! Международный! Я готовилась два года!

— Конкурс подождёт, — Тарасов даже не обернулся. — Или пройдёт без вас. Жизнь такая штука, знаете ли.

— Вы не понимаете! — в её голосе зазвенело отчаяние. — Это мой единственный шанс! Если я пропущу этот конкурс, следующий только через три года! Мне будет тридцать! В тридцать уже никто не начинает карьеру!

— Зато в тридцать у вас будут рабочие руки. А если сейчас полезете играть с такой травмой, к тридцати будете пианино двумя пальцами тыкать.

Он говорил это спокойно, без злости, просто констатируя факт. Для него это был очевидный расклад: здоровье против амбиций, долгосрочная перспектива против сиюминутного желания. Математика.

Но Инга не слышала математику. Она слышала приговор.

— Если я не смогу играть, — прошептала она, и в её голосе была такая пустота, что у меня по спине пробежал холодок, — зачем мне тогда вообще жить?

Тарасов замер с лангетой в руках. Обернулся. На его лице впервые мелькнуло что-то похожее на неуверенность.

Он не знал, что ответить. Для него такие вопросы не имели смысла. Жизнь — это жизнь. Она ценна сама по себе. Точка. Какие ещё могут быть варианты?

Семён сжал руку Инги крепче.

— Мы разберёмся, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я обещаю. Илья Григорьевич не бросает сложные случаи. Никогда. Мы найдём причину того, что с вами происходит. Мы всё исправим.

Тарасов скептически хмыкнул.