Александр Лиманский – Лекарь Империи 14 (страница 11)

— Полставки здесь, полставки у нас. Воронов будет работать в обоих местах. Плюс он возьмёт на себя обучение интернов больницы. Вы получаете опытного наставника, мы получаем нужного специалиста. Все в выигрыше.

Кобрук нахмурилась. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки, взвешивая за и против.

— А если экстренная операция? В обоих местах одновременно?

— Составим график так, чтобы исключить накладки. У вас есть другие анестезиологи, не такие опытные, но способные. Воронов будет их курировать, подтягивать до своего уровня. Через год у вас будет не один хороший специалист, а три.

— Через год… — она побарабанила пальцами по столу. — Через год Воронов может уйти к вам полностью.

— Может. Но к тому моменту у вас будут люди, которые его заменят. Это лучше, чем потерять его сейчас без всякой компенсации.

Штальберг откинулся в кресле и с интересом наблюдал за нашим диалогом. На его губах играла довольная улыбка. Он явно наслаждался спектаклем.

Кобрук молчала. Думала. Взвешивала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Полставки. Но если он хоть раз подведёт операционный блок из-за ваших экспериментов…

— Не подведёт.

— Я вам верю, Разумовский. Пока верю.

В этот момент дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял Семён Величко. Взъерошенный, возбуждённый, с горящими глазами.

— Извините Анна Витальевна! Мне Илья нужен!

— Что случилось? — уставился я на него.

— Илья! Срочно! Там такой случай… Ты должен это увидеть!

Я посмотрел на Кобрук, потом на Штальберга.

— С вашего позволения…

Кобрук махнула рукой. Но я уже развернулся и вышел следом за Семеном.

Когда я вошёл в Холл нового Диагностического центра, там уже собралась вся команда. Тарасов и Зиновьева стояли у стены, переговариваясь вполголоса. Коровин устроился в кресле, кряхтя и разминая поясницу. Ордынская забилась в угол. Похоже для нее это привычное состояние.

В центре зала, на стуле, сидела молодая женщина с футляром для скрипки на коленях. Её лицо было бледным, а пальцы нервно теребили застёжку.

— Это Инга Загорская, — Семён подошёл ко мне. — Музыкант. Скрипачка. Проблемы с руками. Неврологи говорят, что всё в норме, но…

— Но она знает, что не в норме, — закончил я. — Понятно. Расскажите мне, Инга.

Девушка подняла на меня глаза. Испуганные, измученные, полные отчаяния.

— Я… Мои пальцы. Они иногда делают то, что я не хочу. Дёргаются. Скручиваются. Во время игры это… — она сглотнула. — Через неделю у меня важный конкурс. Международный. Если я не смогу играть… А лекари говорят, что это нервы и нужно просто валерьяночки попить….

— Когда началось?

— Месяц назад. Сначала было редко, я думала, просто усталость. Потом чаще. Теперь почти каждый день.

— Какие пальцы?

— Левая рука. Безымянный и средний.

— Боль?

— Иногда. Тянущая. Перед тем как начинается спазм.

Я активировал Сонар и посмотрел на неё сквозь пелену энергетических линий.

На первый взгляд всё было нормально. Здоровое молодое тело, яркое свечение жизненной силы. Никаких тёмных пятен, никаких провалов.

Но что-то было не так. Что-то едва уловимое, на самой границе восприятия. Нервные пути в левой руке мерцали чуть ярче, чем нужно. Как будто по ним пробегали случайные разряды.

— Фырк?

— Вижу, двуногий. Нервы какие-то… перевозбуждённые. Как оголённые провода. Но почему, не пойму.

— Инга, — я повернулся к девушке. — Вы можете сыграть для меня?

Она моргнула.

— Сыграть?

— Да. Прямо сейчас. Мне нужно увидеть, как это происходит.

Девушка помедлила, потом кивнула. Открыла футляр, достала скрипку. Инструмент был старым, явно дорогим, с тёмным лаком, покрытым сеткой мелких трещинок.

Она встала, подняла скрипку к плечу, взяла смычок.

И начала играть.

Музыка заполнила холл мгновенно, как вода заполняет сосуд. Чистый, хрустальный звук, полный тоски и красоты. Я не разбирался в местной классике, но даже я понял, что это было что-то особенное. Настоящий талант, отточенный годами практики.

Штальберг и Кобрук, появившиеся в дверях, замерли на месте. Они шли за нами с Семеном следом, движимые любопытством.

Зиновьева перестала разговаривать с Тарасовым.

Даже Коровин открыл глаза и слушал, склонив голову набок.

Инга играла. Её пальцы порхали по струнам, смычок летал над грифом. Музыка лилась и лилась, становясь всё громче, всё пронзительнее…

А потом случилось это…

Я увидел всё через Сонар раньше, чем глазами. Нервы в её левой руке вспыхнули, как бенгальские огни. Яркий, болезненный всплеск энергии, который прокатился от плеча до кончиков пальцев.

Инга вскрикнула.

Смычок вылетел из её руки, описав дугу в воздухе.

И раздался звук. Сухой, тошнотворный хруст.

Её пальцы, безымянный и средний на левой руке, выгнулись назад под немыслимым углом. Вывернулись так, как человеческие пальцы выворачиваться не должны. Кости вышли из суставов с мокрым щелчком.

Инга закричала.

Скрипка упала на пол.

Все бросились к ней, но я жестом остановил их.

— Не трогать! Стоять на месте!

Я подошёл к девушке, которая рыдала, прижимая искалеченную руку к груди. Осторожно взял её ладонь, осмотрел повреждения.

Вывих. Двойной вывих фаланг. Сухожилия натянуты как струны, но не порваны. Кости торчат под углом, но кожа не повреждена.

Поправимо. Больно, но поправимо.

Но это был не главный вопрос.

— Двуногий, — Фырк сидел у меня на плече, и его голос звенел от возбуждения. — Ты видел? Нервы полыхнули как факел! Такого разряда хватило бы, чтобы остановить сердце!

— Видел.

Штальберг протолкнулся вперёд. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты.