Александр Лиманский – Лекарь Империи 12 (страница 42)

Игорь Степанович не стал жать руку. Он просто обнял меня — крепко, по-отцовски, как обнимают сына, которым гордятся.

— Я же говорил, — прошептал он мне на ухо. — С самого начала говорил. Ты — особенный, Илья. И это только начало.

— Спасибо, Игорь Степанович. За всё.

— Брось. Это я должен тебя благодарить. Ты спас мне жизнь, карьеру, доброе имя. Если бы не ты… — он не договорил, но я понял. Если бы не я, он сейчас сидел бы в тюрьме, обвинённый в преступлениях, которых не совершал.

Последним подошёл человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Вениамин Петрович Преображенский.

Тот самый торакальный хирург, который первым разглядел мой талант. Тот самый человек, который поверил в меня, когда я был никем — безымянным адептом, случайно оказавшимся в операционной. Тот самый врач, который позволил мне ассистировать на операции Сеньки Ветрова, с которой началась моя карьера в этом мире.

Он выглядел старше, чем я помнил. Морщин стало больше, волосы поседели почти полностью. Но глаза — глаза были всё те же. Яркие, живые, горящие тем внутренним огнём, который отличает настоящего врача от просто специалиста.

— Вениамин Петрович, — я шагнул ему навстречу. — Я не знал, что вы здесь.

— Не мог пропустить, — он улыбнулся. — Когда узнал, что мой… — он запнулся, подбирая слово, — что Илья Разумовский стал Мастером, сразу позвонил Анне Витальевне. Попросил включить в список приглашённых.

Он положил руки мне на плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Я знал, Илья. С самого первого дня, когда ты ворвался в мою операционную. Когда увидел, как ты работаешь, как думаешь, как принимаешь решения. Я знал, что в тебе есть Искра Света. Не та Искра, которой лечат — другая. Та, которая делает человека великим.

Я молчал, не зная, что ответить. В горле стоял ком.

— Не подведи тех, кто в тебя верит, — сказал он тихо. — Нас много. Больше, чем ты думаешь.

Он отпустил мои плечи и отступил на шаг. А я стоял и чувствовал, как глаза предательски щиплет.

Это поздравление было для меня самым важным из всех.

Вечеринка продолжалась.

Вероника смеялась с подругами у столика с десертами, плюшевый Боренька торчал из её сумки, наблюдая за происходящим своими пуговичными глазами. Семён что-то горячо объяснял Славику, размахивая руками. Артём и Кристина танцевали в углу, не обращая внимания на окружающих. Шаповалов травил байки группе молодых ординаторов, которые слушали его с открытыми ртами.

А в стороне от основного веселья, у дальней стены зала, собралась небольшая группа.

Анна Витальевна Кобрук стояла с бокалом в руке, наблюдая за Ильёй, который в этот момент о чём-то разговаривал с Преображенским. Рядом с ней были Шаповалов и Киселёв.

— Ну вот, — Кобрук сделала глоток из бокала. — Хоть один спокойный вечер. Он заслужил этот праздник.

Киселёв кивнул, тоже глядя на Илью.

— Смотрите, как светится. Доволен. Кто бы спорил, заслуживает. Каждый день бы так. А то одни проблемы, проверки, жалобы…

— Это медицина, Игнат Семёнович, — усмехнулась Кобрук. — Проблемы — наш хлеб.

Шаповалов молчал. Его лицо было хмурым, сосредоточенным. Он тоже смотрел на Илью, но его взгляд был другим — не радостным, а задумчивым. Тревожным.

— Я не спорю, — сказал он наконец. — Он заслужил. Но меня беспокоит не то, что он стал Мастером. А то, КТО его назначил.

Кобрук и Киселёв переглянулись.

— Это не просто повышение, — продолжил Шаповалов, понизив голос. — Вы же понимаете. Приказ, подписанный лично Императором. Для никому не известного хирурга из провинциальной больницы. Это… это метка.

Кобрук медленно кивнула. Улыбка исчезла с её лица.

— Да. Знал бы Император, кто он такой на самом деле… — она сделала паузу, подбирая слова. — Он бы скорее всего этого не допустил, либо…

— Либо приказал бы расстрелять на месте, — закончил за неё Киселёв. Его голос был тихим, почти шёпотом. Он нервно оглянулся по сторонам, убедившись, что никто не слышит. — Это большой вопрос, коллеги. Очень большой. И лучше бы нам в него не вдаваться, а то расстреляют нас самих за компанию.

— Он должен знать правду, — упрямо сказал Шаповалов. — Рано или поздно. Нельзя вечно держать его в неведении. Это несправедливо. Это опасно. Если он узнает случайно, от кого-то другого…

— Это не обсуждается, Игорь, — Кобрук перебила его резко, почти грубо. Её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Указания были предельно чёткие. Разумовский ни о чём не должен знать. Ни о своём происхождении, ни о том, кто стоит за этим, ни о чем другом. Конец темы.

— Но…

— Конец темы, — повторила она с нажимом. — Это не моё решение и не твоё. Это приказ сверху. С самого верха. И мы будем его выполнять.

Троица замолчала. Каждый смотрел в свою сторону, погружённый в собственные мысли.

А в нескольких метрах от них, за колонной, стоял Максим Фролов.

Он пришёл сюда случайно. Шёл к столу с закусками, увидел знакомые фигуры руководства и решил подождать, пока они закончат разговор. Не хотел мешать. Не хотел показаться навязчивым.

Он стоял неподвижно, делая вид, что с огромным аппетитом ест канапе. Но его взгляд был направлен в пол, брови нахмурены, а на лице застыло выражение человека, который только что услышал нечто, чего ему слышать категорически не следовало.

Нечто, что меняло всё. Нечто, что касалось его друга Ильи. Он медленно, стараясь не привлекать внимания, отошёл от колонны и смешался с толпой гостей. Но мысли продолжали крутиться в его голове.

Кто такой Илья Разумовский на самом деле? Почему его могли расстрелять? Что за происхождение? Что за приказ сверху?

И главное — что ему теперь с этой информацией делать?

Глава 15

Два дня.

Два дня я не думал о работе. Не проверял телефон каждые пять минут, не дёргался от каждого звонка, не просыпался посреди ночи с мыслью «а что там с пациентом в третьей палате?».

Два дня я был просто человеком. Не лекарем, не Мастером-Целителем, не спасителем жизней. Просто Ильёй Разумовским, который гуляет по осеннему парку, держа за руку любимую девушку.

Это было странно. Непривычно. Почти пугающе.

В прошлой жизни я не умел отдыхать. Отпуск казался пустой тратой времени, выходные — досадной помехой между рабочими днями. Я жил операционной, дышал антисептиком, думал диагнозами.

Здесь всё было по-другому.

Здесь была Вероника.

Она шла рядом со мной по усыпанной жёлтыми листьями аллее, и её рука была тёплой в моей ладони. Она болтала о чём-то — о новом сериале, который хотела посмотреть, о подруге, которая собиралась замуж, о том, какой красивый закат был вчера вечером.

Обычные вещи. Простые вещи. Те вещи, из которых состоит нормальная человеческая жизнь.

И я слушал. Не вполуха, как обычно слушают занятые люди, думая о своём. По-настоящему слушал. Впитывал каждое слово, каждую интонацию, каждый смешок.

Потому что понял — это и есть счастье. Не операции, не диагнозы, не звания и награды. А вот это. Прогулка по парку. Тёплая рука в ладони. Голос любимого человека.

— Илья, — Вероника дёрнула меня за рукав. — Ты меня вообще слушаешь?

— Конечно.

— Тогда что я только что сказала?

— Что Ленка собирается замуж за того парня из бухгалтерии, который похож на выдру, и ты не понимаешь, что она в нём нашла.

Она рассмеялась.

— Ладно, слушаешь. Я думала, ты опять витаешь в облаках своих диагнозов.

— Не сегодня. Сегодня я весь твой.

— Весь-весь?

— До последней клетки.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал запах её волос — что-то цветочное, лёгкое, знакомое. Запах дома и покоя.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове с нотками отвращения. — Если вы сейчас начнёте целоваться посреди парка, я материализуюсь и укушу тебя за ногу. Предупреждаю заранее.

— Спасибо за поддержку, Фырк, — усмехнулся я.