Александр Лиманский – Лекарь Империи 12 (страница 40)
Легко сказать — расслабься. Я лихорадочно перебирал варианты, и ни один из них мне не нравился. Что могло случиться?
Отец Вероники? Его состояние ухудшилось? Но тогда Кобрук сказала бы об этом сразу, не тащила бы нас куда-то.
Новая жалоба от Гаранина? Возможно. Этот старый… лекарь не из тех, кто сдаётся после первого поражения. Может, он накатал донос в Гильдию, и теперь нас ждёт официальное разбирательство?
Или это связано со Шпаком? Я задолжал ему услугу — «любую, какую попрошу». Может, он уже пришёл за платой? Может, ему нужно что-то, что я не смогу дать, и теперь Кобрук должна объяснить мне, в какую ловушку я попал?
— Спокойно, двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. — Я не чувствую угрозы. Никакой враждебности, никакого напряжения. Скорее наоборот — от Кобрук фонит чем-то… предвкушающим? Как от кошки, которая загнала мышь в угол, но не собирается её есть.
Это не слишком успокаивало.
Мы миновали административное крыло, поднялись на второй этаж. Кобрук вела нас не в свой кабинет, как я ожидал, а куда-то дальше, в сторону конференц-зала. Большого помещения, где обычно проводились планёрки, совещания и редкие торжественные мероприятия.
Зачем туда?
Дверь в зал была закрыта. Из-под неё не пробивался свет. Внутри стояла полная тишина.
Моё сердце забилось чаще. Что бы там ни было, это не могло быть хорошим.
— Анна Витальевна, — я не выдержал. — Может, объясните наконец, что происходит?
Кобрук остановилась у двери и обернулась к нам. На её лице появилось странное выражение — что-то среднее между серьёзностью и еле сдерживаемой улыбкой.
— Сейчас всё поймёте, — сказала она и толкнула дверь.
Темнота.
Кобрук пропустила нас вперёд и закрыла дверь за нашими спинами. Мы стояли в кромешной тьме, и я инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая Веронику собой. Моя рука потянулась к карману, где лежал телефон, чтобы включить фонарик…
И тут вспыхнул свет.
Яркий, ослепительный свет, от которого я на секунду зажмурился. А потом раздался звук — громкий, многоголосый, оглушительный:
— ПОЗДРАВЛЯЕМ!!!
Хлопнули хлопушки — не одна, не две, а целый залп, как артиллерийский обстрел. Взметнулся серпантин — разноцветные ленты полетели в воздух, закручиваясь спиралями. Конфетти посыпалось с потолка разноцветным дождём — красное, золотое, синее, зелёное. Из-за столов, из-за колонн, со всех сторон «выпрыгивали» люди — знакомые лица, улыбающиеся, смеющиеся, аплодирующие.
Я стоял как громом поражённый, всё ещё прикрывая Веронику, с рукой в кармане, нащупывающей телефон, и пытался понять, что происходит.
Конфетти оседало на мои волосы, на плечи, на лицо. Серпантин обвил шею, как праздничный шарф. Кто-то засвистел, кто-то захлопал ещё громче, кто-то крикнул «Ура!».
А потом я увидел транспарант.
Огромный, явно самодельный, немного кривоватый транспарант, который висел на противоположной стене. Буквы были выведены красной краской — не очень ровно, с потёками, как будто рисовали в спешке. Но слова читались отчётливо: «ПОЗДРАВЛЯЕМ, МАСТЕР-ЦЕЛИТЕЛЬ РАЗУМОВСКИЙ!»
Мастер-Целитель.
Приказ о присвоении звания. Тот самый, который пришел только Кобрук и о нем знала только она. Тот самый, о котором я почти забыл в водовороте последних событий — паразиты, Вероника, Боренька, отец Вероники…
— Что… — я открыл рот и закрыл его снова, не зная, что сказать.
Вероника рядом со мной начала смеяться. Тихо, потом громче, потом совсем уж звонко. Она отпустила мою руку и обняла меня, прижавшись всем телом.
— Ты нервничал, — прошептала она мне на ухо. — Ты думал, что случилось что-то плохое, да? Я по твоему лицу вижу. Дурачок.
Я обнял её в ответ, чувствуя, как напряжение последних минут — последних дней, последних недель — медленно отпускает меня. Как будто кто-то открыл клапан, и весь страх, вся тревога начали вытекать, освобождая место для чего-то другого.
Для радости.
— Ну вот, — хмыкнул Фырк. — А ты переживал. Говорил же никакой угрозы. Только праздник в честь твоей гениальности. Хотя, признаю, они неплохо тебя разыграли. Лицо у тебя было как у человека, которого ведут на казнь.
— А ты все знал и не сказал, — мысленно пожурил его я.
— Не хотел испортить сюрприз, двуногий.
Кобрук вышла вперёд, подняв руку, чтобы успокоить толпу. Постепенно аплодисменты стихли, смех утих, и в зале установилась относительная тишина — только шёпот, смешки и звон бокалов.
Я огляделся, пытаясь оценить масштаб происходящего.
Зал был украшен с размахом, хотя и явно силами энтузиастов, а не профессиональных декораторов. Шарики под потолком — красные, белые, золотые. Гирлянды вдоль стен. Столы, накрытые белыми скатертями, уставленные тарелками с закусками, бутылками шампанского, вазами с фруктами. В углу стоял торт — огромный, трёхъярусный, с надписью «Мастеру Разумовскому» из крема.
И люди. Много людей.
Я узнавал их — медсёстры из хирургического отделения, ординаторы, анестезиологи, реаниматологи. Артём Воронов и Кристина Волкова стояли у окна, держась за руки. Семён Величко, Максим Фролов и Славик Муравьев — мои «хомяки» — сбились в кучку у стола с закусками. Шаповалов, Киселёв, даже Преображенский — Вениамин Петрович собственной персоной, которого я не видел несколько месяцев.
Все они пришли. Ради меня.
Это было… странно. Непривычно. Почти пугающе.
В прошлой жизни я не праздновал достижения. Не устраивал вечеринок по поводу защиты диссертации или получения нового звания. Просто работал дальше. Следующий пациент, следующая операция, следующий день. Праздники казались пустой тратой времени.
Но сейчас, глядя на эти лица, радостные, искренние, счастливые, я понимал, как был неправ. Праздники — это не про время. Это про людей. Про связи между ними. Про то, что ты не один.
— Прости за спектакль, Илья, — сказала она, и её обычно строгое лицо озарилось тёплой улыбкой. — Мы долго думали, как тебя поздравить. Цветы? Банально. Торжественное собрание? Скучно. А потом кто-то предложил… — она бросила взгляд на Шаповалова, который невинно смотрел в потолок, — устроить небольшой розыгрыш. Признаюсь, я сначала была против. Но потом подумала — ты заслужил немного волнения. После всего, что было.
По залу прокатился смешок.
— Мы не хотели лезть, пока у тебя была беда с Вероникой, — продолжила Кобрук. — Ждали, когда всё уляжется. И вот теперь…
Она сделала паузу и обвела взглядом зал — накрытые столы, шарики под потолком, довольные лица коллег.
— Центральная Муромская больница гордится тем, что в её стенах работает самый молодой Мастер-Целитель в истории Империи! — её голос стал торжественным, официальным. — Это твоя заслуга, Илья. Только твоя. Ты прошёл путь от никому неизвестного адепта до одного из лучших хирургов города за… сколько? Меньше чем за полгода? Это невероятно. Это беспрецедентно. И мы все — все, кто здесь собрался — искренне рады за тебя.
Она подняла бокал.
— За Мастера Разумовского!
— За Мастера Разумовского! — эхом откликнулся зал.
Я стоял посреди этого всего — посреди аплодисментов, посреди улыбок, посреди искреннего тепла — и не знал, куда деть глаза. Мне было непривычно такое внимание. Я никогда не любил быть в центре, никогда не стремился к славе или признанию.
Я просто делал свою работу.
Спасал людей.
Это было… нормально. Естественно. Не требовало наград и почестей.
Но видеть вокруг счастливые лица друзей и коллег, которые искренне за меня рады, слышать их поздравления, чувствовать их тепло — это было бесценно. Это было то, чего мне так не хватало в прошлой жизни, где я был больше одиноким волком, гением без друзей.
Здесь всё было по-другому.
Здесь я был не один.
Краем глаза я отметил, что Кобрук тактично умолчала о том, КАК именно был подписан приказ о присвоении звания. Не упомянула Императора, не упомянула вообще мою поездку в Москву, не упомянула ничего, что могло бы привлечь лишнее внимание к моей персоне.
Это было разумно. И… правильно.
Шаповалов, стоявший рядом с Кобрук, поднял свой бокал.
— Мастер — это только начало! — провозгласил он. — Увидишь, магистром станешь ещё до тридцати!
Кобрук усмехнулась.
— Не так быстро, Игорь Степанович. Для магистра нужна выслуга лет, а не только гениальность. Есть определённые правила, протоколы… — она бросила на меня лукавый взгляд. — Впрочем, звание Мастера — это уже пропуск в высокие кабинеты. Возможность влиять на политику Гильдии, участвовать в принятии решений. Не думаю, правда, что нашему Илье это интересно.
Они оба посмотрели на меня. Я в этот момент пытался понять, куда деть руки, и смущённо улыбался Веронике, которая стояла рядом и сияла, как начищенный пятак.
— Высокие кабинеты — это не моё, — сказал я наконец. — Мне бы пациентов побольше и бюрократии поменьше.