Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 6 (страница 43)
— Вижу разрыв. Кирилл, тампон. Быстрее, — скомандовал я. — Теперь иглодержатель, нить «эфир-четыре», она в синей упаковке. Промокай по моей команде. Промокай.
Денисов работал. Чётко. Я наложил первый шов, струйка стала тоньше, наложил второй и она почти иссякла. Третья игла пошла в самую кромку надрыва, в ткань, истончённую до прозрачности.
И в этот момент эфирограф запищал.
Писк был непрерывным, на одной ноте, без пауз, которыми аппарат до сих пор отбивал ритм. Я знал этот звук. Его знает каждый, кто стоял у операционного стола, и слышит потом годами.
На мониторе линия пульса Ядра вытянулась в прямую.
— Михаил Алексеевич! Фибрилляция Ядра! Циркуляция падает! Мы его теряем!
Денисов выкрикнул это в голос, разом растеряв все свои неуверенные формулировки.
На мониторе трёхмерная модель Ядра из красной становилась серой, сегмент за сегментом. Энергия переставала циркулировать. Свободный эфир в полости сделал своё дело, залил узлы, сбил ритм, и теперь Ядро четвёртого уровня, машина мощностью в небольшую электростанцию, останавливалось у меня под руками.
За стеной, за двумя дверями, улица ахнула. Объёмный звук прошёл через все преграды. Ксюша на полуслове замолчала, я услышал, как дрожит её дыхание возле микрофона. Телефон она не опустила.
Панике в операционной хватает несколько секунд, чтобы перекинуться с одного человека на всех. Я погасил её на первой.
— Отсос убрал. Зажимы держать. Денисов, слушай меня, держишь края раны, обе руки, вот так, не сводя. Дыши ртом и держи, — строго велел я.
Скальпель звякнул о лоток. Дальше я делал то, что в этом времени не делал никто, потому что методику прямой стимуляции узлов разработают через двадцать с лишним лет, в учебники она войдёт ещё позже, и я сам когда-то писал к ней главу про показания. Показание было одно и лежало передо мной на столе.
Я стянул перчатку с правой руки.
— Михаил Алексеевич, ожог же!.. — выдохнул Денисов и осёкся, потому что договаривать было некогда и незачем.
Голая ладонь вошла в операционное поле. Свободный эфир обжёг кожу сразу, на первом же касании, сухим горячим покалыванием. Я погрузил пальцы глубже, под сердце, туда, где в сплетении каналов сидело затухающее Ядро. Оно было ещё тёплым, и под подушечками пальцев я ощутил остаточную дрожь, кашу из микросокращений вместо ритма.
Большой и указательный легли на главный узел. Сжал, отсчитал полсекунды, отпустил. Снова сжал. Я прогонял статику принудительно по узлам, задавая ритм своими руками, который Ядро забыло, и одновременно левой рукой, в которой остался иглодержатель, вёл последний шов по кромке разрыва. Две руки делали две разные работы в двух разных ритмах.
Жжение в правой ладони поднималось от покалывания к ровному ожогу, как будто руку медленно опускали в горячий парафин. Я отвёл это ощущение на периферию, в дальний угол.
— Давление эфира в полости падает, — прошептала Ксюша в микрофон, и я понял, что она комментирует монитор, честно, как договаривались. — Михаил Алексеевич делает… я не знаю, как это называется. Он делает это руками. Доктор Денисов держит операционное поле. Друзья, в чате очень много сообщений, я не успеваю читать. Все пишут одно и то же слово: живи.
Я сжимал, отпускал, вёл шов и сжимал снова. На очередном цикле каша микросокращений собралась в фокус, как расплывшееся изображение, узел толкнулся в подушечки сам, слабо и вопросительно.
— Давай, — сказал я ему одними губами. — Давай, зверь. Ритм я тебе показал, дальше сам.
Писк дрогнул и прервался. На мониторе по прямой линии прошёл первый кривобокий всплеск, потом второй, уже выше, и серые сегменты модели начали наливаться цветом в обратном порядке, комната за комнатой. Ядро завелось. Оно подхватило ритм, который я вбивал в него пальцами, повело его само, сначала неуверенно, потом всё ровнее, и на двадцатом ударе монитор сменил красный фон на жёлтый, на сороковом, на стабильный зелёный.
Денисов смотрел на мои руки с открытым ртом. Поверх маски были видны только глаза, в этих глазах профессиональное мировоззрение человека рушилось и собиралось заново в режиме реального времени.
— Шов держит, — сказал я вслух, для него и микрофона. — Циркуляция восстановлена. Заканчиваем.
Последний шов на мембране я положил в тишине, которую нарушали только писк аппарата, вернувшийся к нормальному прерывистому ритму, и дыхание мангуста. Зверь дышал, сначала рвано, с подхрипом, потом глубже. Розовая пена больше не появлялась, лёгкие, освобождённые от давления, расправлялись и брали воздух полной мерой. Я наложил повязку, проверил датчики и сделал шаг назад от стола.
Шаг получился тяжёлым. Только сейчас, отступив, я почувствовал собственное тело, рубашка под халатом промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу, правая ладонь горела глубоким жаром, и пальцы на ней слушались через раз. По ощущениям, эфирный ожог второй степени. Регенерация молодого тела закроет его дня за три, но эти три дня правая рука будет напоминать о себе каждым движением.
Я стянул левую перчатку, бросил её в лоток и выдохнул.
И тогда снаружи начался звук.
Он пришёл через две закрытые двери и витринное стекло, я не сразу понял его природу. Люди аплодировали. Две сотни человек на тёмной вечерней улице хлопали в ладоши, гул нарастал, набирая в себя свист, выкрики и стук, кто-то, судя по звуку, молотил ладонями прямо по витрине. Ксюша, не выпуская телефона, метнулась к двери хирургии, выглянула в приёмную и обернулась к нам.
— Михаил Алексеевич! Там… вы посмотрите, что там!
Я вышел в приёмную как был, в халате, со снятой наполовину маской. За витриной стояла стена людей, подсвеченная фонарём и экранами телефонов, и они аплодировали. В первом ряду немолодой мужчина в кепке свистел в два пальца, по-дворовому, заложив их в рот. Рядом женщина вытирала глаза рукавом, затем снова хлопала. Десятки ртов двигались синхронно, и через стекло, по артикуляции, читалось то, что они скандировали: ге-ний, мас-тер, ге-ний.
Хозяин мангуста поднялся мне на встречу со стула. За это ожидания он успел постареть лет на десять и теперь возвращался обратно, щёки ещё висели, глаза опухли, но смотрели уже живыми.
— Он… — Голос не послушался, мужчина откашлялся. — Он будет жить?
— Будет. — Я говорил медленно, потому что устал, и просто, потому что в такие минуты люди не слышат. — Разрыв ушит, циркуляция стабильная. Зверь останется у нас в стационаре дней на пять, под наблюдением. Приходите завтра после обеда, поговорим о причинах. И о том, на каких таких тренировках боевые мангусты рвут перикардиальные узлы.
Он почти незаметно вздрогнул на слове «тренировки» и торопливо закивал. Потом схватил мою левую руку двумя своими, потряс, пробормотал благодарность, в которой слова шли без знаков препинания, и вышел на улицу, где толпа встретила его овацией, как родственника космонавта. Про оплату он не вспомнил. Я посмотрел ему вслед, мысленно открыл в тетради новую графу «дебиторская задолженность» и вписал туда сумму, за которую Фам-госпиталь делает такие операции по прейскуранту, сто восемьдесят тысяч. Спишется или нет, покажет завтрашний разговор про тренировки.
Я стоял посреди приёмной, смотрел на аплодирующую улицу, и внутри у меня происходило сразу два процесса, плохо совместимых друг с другом.
Шестьдесят один год смущался. Я опустил глаза, и больше всего хотелось отойти от витрины вглубь помещения, за многолетний опыт я получал благодарности, грамоты и один выговор с занесением, но мне никогда не аплодировали стоя двести человек, и выяснилось, что я совершенно не знаю, куда девать руки и лицо. Обожание толпы оказалось физически тяжёлым.
Двадцати одному году, телу со всеми его гормонами, хотелось улыбаться до ушей. И параллельно обоим во мне работал третий, вечный, который с холодным удовлетворением подводил баланс, эта операция, эти аплодисменты и эти тысячи зрителей в прямом эфире только что растоптали заказную статью в пыль. Слово «живодёрня» сегодня вечером похоронили на глазах у всего района. Клиника выстояла.
Из-за двери хирургии, из глубины, где была подсобка, донеслось приглушённое, скрипучее, с расстановкой:
— Сла-ва ге-ро-ям тру-да.
Я прикрыл глаза. Ксюша держала камеру на толпе за окном и ничего не услышала, микрофон тем более. Я вернулся в хирургию, плотно закрыл за собой дверь, подошёл к подсобке и сообщил в щель голосом штабного начальства:
— Подписка действует до полуночи, товарищ. По уточнённым данным штаба.
— Это произвол, — с достоинством проскрипели из-за двери. — Но я подчиняюсь дисциплине.
К розыгрышу мы приступили в девятом часу, когда умытый и перебинтованный мангуст был переведён в стационар, в вольер рядом с леопардёнком. Перед тем как уйти из стационара, я задержался у его вольера и осторожно потянулся эмпатией. Утром там стояла глухая стена. Теперь из глубины, с самого дна, пришёл отклик, слабый, как свет под дверью:
Живой, подтвердил я и толкнул по каналу столько спокойствия, сколько уместилось. «Спи. Боль уйдёт, тепло останется.»
Зверь вздохнул и ушёл обратно в лечебную глубину. Я отмыл руки, сменил халат на чистый и намазал правую ладонь регенерирующим гелем из аптечки. Гель холодил, ожог под ним ныл ровно и терпимо. Жить можно.