Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 6 (страница 42)

Бирка не пригодилась.

Толпа за окном вдруг сжалась и расступилась, пропуская кого-то по живому коридору, и по характеру этого движения, по тревожному гулу, прокатившемуся над верёвками, я понял, что праздник кончился. Дверь хлопнула.

В клинику ворвался мужчина. Пиджак на заказ, тысяч за двести по моей оценке, висел на нём косо, правый лацкан и рукав были в свежей крови, и кровь была не его. На вытянутых руках, прижимая к груди, он нёс зверя размером с крупную кошку, и по гибкому телу под серо-стальной шерстью я опознал боевого мангуста, зверя редкого и очень дорогого. Мангуст висел на руках тряпкой, и из приоткрытой пасти на пиджак толчками сходила розовая пена.

— Помогите! — Голос у мужчины был сорван. — Он умирает! Кто здесь врач⁈ Он умирает, сделайте что-нибудь!

Опыт рефлексов взял управление на себя.

— Очередь, ждать! Экстренный пациент! — Я уже расчищал смотровой стол одним движением предплечья. — Сюда. Кладите. Руки уберите. Когда началось?

— Минут двадцать… он тренировался, потом упал, я думал, перегрелся… — Мужчина положил мангуста на платформу эфирографа и отступил, оставляя на белом полу красные следы. — Потом эта пена…

Я уже не слушал. Потянулся к зверю эмпатией и упёрся в глухую тишину, мангуст ушёл слишком глубоко, туда, откуда не отвечают. Браслет его считал.

[Вид: Мангуст боевой — Класс: ферал — Ядро: Уровень 4 — Сила 8.1 / Ловкость 9.4 / Живучесть 3.2 — Состояние: критическое]

Эфирограф развернул картину каналов, я почувствовал, как у меня холодеют руки, как делали они это перед каждой по-настоящему плохой картинкой за всю практику.

Перикардиальный эфирный узел, развязка каналов у самого сердца, вместо положенной ему ровной точки расползался на экране жёлтым пятном. Картина читалась однозначно, разрыв.

Энергия Ядра, которой полагалось идти в мышцы и рефлексы, свободным потоком заливала сердечную сумку, и сердце мангуста билось в этом потоке против течения, оплачивая каждое сокращение всё дороже. Розовая пена была отёком лёгких. До остановки оставалось, по моей прикидке, минут пятнадцать, а может, и десять.

Консервативно такое не лечится. Дренаж не поможет, эфир не жидкость, его не откачаешь шприцем. Узел надо вскрывать и шить, по живому, на работающем сердце, микрохирургия высшей категории, которую в этом городе делали в двух местах, и оба места назывались Центральный Фам-госпиталь.

Теперь будет третье.

— Денисов! — Я уже стягивал испачканный халат. — Хирургию готовь. Мой руки. Будем оперировать. Открытый доступ к перикардиальному узлу.

Денисов застыл с бланком в руке. Кадык дёрнулся под воротником, бланк в пальцах мелко задрожал. Что это за операция и какая у неё статистика вне госпитальных стен, знает любой врач с дипломом.

— Михаил Алексеевич… я никогда не ассистировал на открытом узле. Я только в симуляторе… — тихо сообщил он.

— Значит, симулятор был не зря. — Я встретил его взгляд и подержал. — Кирилл. Я оперировал такие узлы. Мне нужны вторые руки, твои подходят. Зажимы подавать умеешь, остальному научу по ходу. Время пошло.

Он выдохнул, положил бланк и пошёл к раковине, на ходу закатывая рукава. Походка стала твёрже.

Хозяин мангуста осел на стул и закрыл лицо руками. Толпа за окнами прилипла к стёклам. А Ксюша развернула селфи-палку, поймала меня в кадр и заговорила в микрофон голосом, в котором волнение было упаковано в почти профессиональную дикцию:

— Уважаемые зрители. У нас экстренный пациент, и я… вы не поверите, что вы сейчас увидите. Прямо сейчас, в прямом эфире, будет проведена открытая операция на эфирном узле. Сложнейшая микрохирургия. Не переключайтесь!

Глава 17

— Шестаков! — Мой голос перекрыл гул приёмной, на одних госпитальных рефлексах. — Всех посторонних на улицу. Дверь закрыть, замок повернуть. Внутри остаются сотрудники и владелец пациента. Выполнять.

Саня преобразился мгновенно. Белая рубашка, весь день делавшая из него страдающего швейцара, вдруг села как форма. Он развернул плечи, раскинул руки и пошёл на оставшихся посетителей мягким широким захватом профессионального вышибалы.

— Уважаемые, уважаемые, все на воздух! Доктор оперирует, доктору нужна тишина! Всё увидите в трансляции, телефоны достаём и заходим на стрим! Аккуратненько, мамаша, аккуратненько…

Последний зевака вытек на крыльцо, замок щёлкнул. В приёмной стало тихо. Снаружи, за витриной, стояла тишина другого рода, две сотни человек не разошлись, они сгрудились у стёкол и молчали.

Сотни глаз смотрели внутрь. Спина под этими взглядами выпрямилась сама, и я мысленно усмехнулся, шестьдесят один год, а перед публикой всё равно подбираешься.

— Денисов, бегом в хирургию, — мне пришлось повторить распоряжение, чтобы согнать с него растерянность. — Полная подготовка, стерильный стол, шовный набор на эфирные ткани, мне второй комплект перчаток. Возьми из ящика под платформой выносные датчики эфирографа, все четыре, и кабель-удлинитель.

Денисов кивнул и исчез за дверью хирургии. Я слышал, как загремели лотки, грохот был торопливым, но осмысленным, человек знал, что где лежит. Три дня человек на новом месте, а топографию уже запомнил.

Я перенёс мангуста сам, на руках, держа так, чтобы не сместить грудную клетку. Зверь весил килограмма четыре, но на руках ощущался пустым, всё живое в нём ушло на глубину и там еле тлело. Розовая пена сходила уже непрерывно. Хозяин сунулся следом, я остановил его на пороге хирургии одним взглядом.

— Вам туда нельзя. Сидите в приёмной, дышите, пейте воду из кулера. Будут новости, я сообщу, — велел я хозяину.

Он осел обратно на стул, не споря. Дорогой пиджак с чужой кровью на лацкане смотрелся на нём теперь как смирительная рубашка.

В хирургии Денисов уже развернул стол и цеплял выносные датчики, четыре плоских диска на гибких кабелях, протянутых от основного блока. Я уложил мангуста, расставил датчики по проекциям каналов, и на переносном мониторе развернулась та же картина, что я видел, только хуже, жёлтое пятно у сердца расползлось ещё на треть.

Руки я мыл по полному протоколу, локти вверх, и пока антисептик въедался в кожу, говорил с Ксюшей, которая стояла в дверях хирургии с телефоном и ждала команды.

— Ксюша. Слушай внимательно, повторить не успею, — начал я. — Снимаешь с трёх точек, моё лицо, лицо Денисова, монитор. Операционное поле в кадр не берёшь вообще. Кровь и разрез не показываешь, алгоритмы платформы забанят трансляцию за натурализм, и вся наша работа умрёт вместе с эфиром. Комментируешь сама, спокойно и по делу. Читаешь чат вслух, когда я молчу. И главное.

Я стряхнул воду с рук и посмотрел ей в глаза. И продолжил:

— Камеру не выключай. Что бы ни происходило. Даже если зверь умрёт у меня на столе, ты продолжаешь снимать. Люди должны видеть правду целиком, как мы боремся, и чем это кончается. Половина правды хуже лжи, её-то нам конкуренты и устроили. Выдержишь?

Ксюша побледнела, помолчала, потом решительно, до упора поправила очки и кивнула.

— Выдержу, Михаил Алексеевич. Снимаю с трёх точек, поле не беру, камеру не выключаю.

— Умница, — кивнул я.

Денисов подал мне перчатки. Сам он был бледен до зеленоватого оттенка, и латексные пальцы подрагивали. Лотки на столе стояли в правильном порядке, по ходу операции, как учат и как делает потом один врач из десяти. Я встал к столу и прикрыл глаза, по старой привычке, на один вдох.

Одиннадцать таких операций. Все они были проведены в госпитальной операционной, с бригадой из шести человек, с дежурным реаниматологом за спиной и резервным контуром питания. Сейчас за спиной у меня стояли вчерашний главврач шарлатанской конторы и девочка с телефоном на палке.

Работаем, Покровский.

— Скальпель, — велел я.

Денисов правильно вложил инструмент в мою ладонь, рукоятью в пальцы, и я отметил это по привычке, как отмечал каждую мелочь, из которых складывался его экзамен.

Первый разрез лёг по средней линии, через эфирную мембрану, мембрана разошлась с тихим звуком, помесью лопнувшей плёнки и выдоха. В разрез сразу плеснуло золотистым, свободный эфир, которому полагалось течь по каналам, стоял в перикардиальной полости озером и засветился на воздухе.

— Тампон. Зажим на край мембраны. Второй зажим.

Денисов подавал. Его руки перестали подрагивать на втором зажиме, работа вытесняла страх быстрее любых уговоров. Я расширил доступ, и переносной монитор отрисовал картину в полном разрешении. Трёхмерная модель Ядра пульсировала тревожным красным, от перикардиального узла при каждом сокращении отлетал жёлтый сполох, как искра с оборванного провода.

— Уважаемые зрители, — Ксюша говорила полушёпотом, но он был слышнее крика, — Михаил Алексеевич вскрыл эфирную мембрану. Вы видите на мониторе Ядро пациента, красный цвет означает критическое состояние. Давление эфира в полости очень высокое. Доктор Денисов ассистирует… Друзья, в чате спрашивают, можно ли чем-то помочь. Можно. Пишите слова поддержки, я буду читать вслух. Зверю и врачам это нужно.

Она развернула телефон к себе и начала читать:

— «Держитесь!» Пишет Марина Т. «Господи, спасите малыша». Это от Ольги. «Док, мы с тобой, весь двор смотрит». Подписано: «Витёк, 7 Б».

На четвёртой минуте я нашёл разрыв. Узел, плотное сплетение каналов размером с фалангу пальца, он был надорван по верхнему контуру и из надрыва тонкой струйкой била раскалённая эфирная энергия, золотая на просвет. Струйка пульсировала в такт сокращениям. Каждый удар сердца выбрасывал в полость новую порцию.