Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 45)

Второй инспектор, чьего имени я до сих пор не знал, потому что он ещё ни разу не открыл рта, стоял за её плечом с планшетом наготове. Стилус зажат между средним и указательным пальцами, браслет-сканер мерцал на запястье дежурным синим. Исполнитель. Живой фотоаппарат в пиджаке.

Диспозиция выстроилась в голове, как схема операционного поля.

Приёмная за спиной. Стационар впереди, за стальной дверью. Хирургия, бывшая подсобка. Три комнаты, две двери, один шкаф. В шкафу, если Саня услышал сигнал и успел перебежать, сидит контрабандист с совой-марксистом, и если я не перехвачу ситуацию в ближайшие секунды, Комарова откроет все три двери подряд и найдёт то, что найти не должна.

— Антонина Викторовна! — я шагнул вперёд, обогнув Комарову справа. Голос мой прозвучал с радушной бодростью. — Позвольте, я открою. Стационар у нас на замке постоянно, техника безопасности, сами понимаете. Зверьё внутри серьёзное.

Я достал ключ из кармана халата и вставил в замок. Замок щёлкнул, и в ту секунду, когда металлический язычок ушёл в паз, я дважды, громко и отчетливо тукнул ключом по железному косяку. Звук прошёл по коридору и ушёл вглубь клиники.

Условный сигнал. «Прячься».

В прошлой жизни, в корпоративном госпитале Синдиката, мы пользовались целой системой стуков: один удар — «пациент критический», два — «начальство на пороге», три — «тащи спирт, сегодня заработали». Здесь система была проще, и единственный адресат Саня, должен был её помнить: мы отрабатывали трижды, и все три раза он реагировал правильно.

Должен был.

Я толкнул дверь стационара.

Тёплый воздух ударил в лицо. Пахло антисептиком и чуть-чуть серой, от Искоркиной чешуи. Привычный запах, за три месяца ставший домашним.

Комарова вошла следом. Глаза её обвели помещение с жадным, цепким прищуром. Четыре бокса, четыре зверя, четыре жизни, расставленные по местам.

Пуховик свернувшись клубком лежал в первом боксе. Он поднял голову на звук шагов, моргнул голубыми глазами и тут же уронил морду обратно на лапы. Посторонних он игнорировал с аристократическим равнодушием.

Искорка во втором боксе дремала на тёплом камне, и чешуя её мерцала ровным рубиновым пульсом, пять ударов в минуту. Рядом в нейтрализующем растворе тихо побулькивал фильтр.

Шипучка в третьем. Она свернулась на камне, прикрыв глаза, и только раздвоенный язык изредка вытягивался из пасти, пробуя воздух на вкус.

Пухлежуй лежал на боку и спал. Обрубок хвоста подрагивал во сне, и рядом с его мордой стояла миска с недоеденной кашей.

В углу, на привычном месте, клетки Феликса не было. Жёрдочка, на которой он обычно сидел, пустовала. Подстилка убрана. Плошка с кормом исчезла. Единственный след, это крохотное белое пёрышко на полу у стены, застрявшее между плинтусом и кафелем.

Саня успел. Перебежал в хирургию, забрал клетку, и подмел за собой следы. Молодец, Шестаков. Мысленно ставлю тебе плюс и тут же вычитаю три за все предыдущие деяния.

— Прошу, — я отступил в сторону, давая Комаровой обзор. — Стационар полностью укомплектован. Четыре пациента, все зарегистрированы, все с чипами.

Комарова подошла к первому боксу. Наклонилась. Пуховик приоткрыл один глаз и зевнул.

— Чип, — бросила она через плечо.

Мужчина в пиджаке шагнул вперёд, поднял запястье с браслетом-сканером и навёл его на загривок Пуховика сквозь прутья. Браслет пискнул. На голографическом экране мигнула строка, и мужчина впервые за всё время открыл рот:

— Зарегистрирован. Покровский М. А., Пет-пункт «Покровский». Снежный барс, класс «льдоформный сопряжённый».

Зелёный индикатор.

Комарова скрипнула зубами. Тихо, еле слышно, но в стационарной тишине этот скрип прозвучал как гвоздь по стеклу.

Второй бокс. Искорка.

Сканер пискнул.

— Зарегистрирована. Огненная саламандра, класс «фаер-сопряжённая». Владелец тот же, — озвучил мужчина.

Зелёный.

Третий. Шипучка.

— Зарегистрирована. Кислотный мимик, класс «токсическая мутация». Временное содержание, реабилитация, — продолжал он.

Тоже зелёный.

Четвёртый. Пухлежуй.

— Зарегистрирован. Пухлежуй обыкновенный. Ответственное содержание, Шестаков А. И.

Зелёный. Четыре из четырёх! Все номера в базе, бланки подлинные, чипы активны.

Спасибо Сидорову за его деньги, Сане за авантюру, И Ксюше за украденную папку. Преступление спасло четыре жизни.

Комарова выпрямилась. Лицо у неё было такое, будто она откусила лимон и обнаружила, что внутри лимона ещё один лимон. Губы сжались в тонкую белую линию, и я увидел, как желваки перекатились под кожей на скулах.

— Документы на животных, — потребовала она.

— В папке, на стойке в приёмной, — ответил я. — Бумажные паспорта и распечатки регистрации. Можем вернуться и проверить.

Комарова развернулась на каблуке. Шагнула к двери. Остановилась.

И посмотрела на дверь напротив. На ту самую дверь, за которой располагалась хирургия.

— Теперь осмотрим хирургический блок, — произнесла она, и в голосе её снова зазвенела та охотничья нотка, от которой у меня сжалось солнечное сплетение.

Хирургия — это бывшая подсобка. Белая плитка, холодная лампа, операционный стол, шкаф с халатами. И в этом шкафу, если всё пошло по плану, если Саня услышал стук ключом по косяку, сидел взрослый мужчина прижимая к груди клетку с говорящей совой.

Эта картинка — Саня в шкафу с совой. Стояла у меня перед глазами, и каждая деталь сияла ослепительной чёткостью: белая ткань халатов, серая решётка клетки, жёлтый глаз Феликса с рептильной щелью.

Мне нужно было выиграть время.

— Антонина Викторовна, — я шагнул к двери хирургии и встал в проёме, перекрыв проход плечом. Не вызывающе, не грубо, скорее с той предупредительной заботливостью, с какой хозяева не пускают гостей в комнату с ремонтом. — По Регламенту в стерильную зону хирургического блока вход разрешён только в бахилах и халатах. Стерильность, Антонина Викторовна. Ксюша!

Ассистентка стояла в трёх шагах позади. Очки на переносице, руки в карманах халата, и по лицу её я видел, что она всё поняла. Не план, не детали, а главное: нужно тянуть время.

— Да, Михаил Алексеевич! — голос бодрый, чистый, отрепетированный.

— Выдай комиссии амуницию. Бахилы, одноразовые халаты, шапочки. Всё по стандарту ВС-9, — спокойным голосом произнёс я.

— Момент! — Ксюша метнулась к стеллажу у стены.

Полка с расходниками вторая сверху, правый край. Целлофановые упаковки зашуршали, и Ксюша принялась вскрывать их с методичной неторопливостью.

Комарова стояла в коридоре и смотрела на меня. Рот у неё открылся, и я уже приготовился к вспышке, что-то вроде: «Покровский, вы снова тянете время!», но инспекторша сдержалась. Регламент был на моей стороне, и она это знала.

— Вот, пожалуйста, — Ксюша протянула Комаровой бахилы. Голубые, одноразовые, с резинкой. — Наденьте, пожалуйста. Халат сейчас тоже подам.

Комарова натянула бахилы с таким выражением, словно надевала кандалы. Мужчина в пиджаке молча проделал то же самое. Ксюша тем временем разворачивала одноразовые халаты. Медленно, обстоятельно, расправляя каждую складку.

Пятнадцать секунд. Двадцать. Тридцать.

Достаточно. Если Саня внутри и если он слышал наши голоса в коридоре, он успел забиться в шкаф. Глубже, чем в прошлый раз. Дальше, чем ему самому хотелось бы.

— Готовы, — Комарова одёрнула халат и решительно шагнула к двери.

Я отступил в сторону.

Дверь хирургии открылась.

Белая плитка. Холодная лампа. Операционный стол, накрытый стерильной простынёй. Шкаф с инструментами слева, шкаф с препаратами справа. И большой, высокий, двустворчатый шкаф у дальней стены, в углу.

Дверца шкафа была приоткрыта. Где-то на два сантиметра.

У меня внутри всё стянулось в узел. Два сантиметра щели, в которой любой внимательный глаз разглядел бы тень, движение, край ткани. А Комарова была внимательна.

Я шагнул вперёд и встал так, чтобы мой корпус оказался между Комаровой и шкафом. Не закрывая обзор полностью, это было бы подозрительно, но сужая его, перенаправляя взгляд инспекторши на стеллаж с препаратами по правую сторону.

— Препараты, — я указал рукой направо. — Реестр в журнале на верхней полке. Каждый флакон промаркирован, срок годности проверен, ведомость расхода помесячно.

Комарова повернула голову направо. К стеллажу. Пальцы потянулись к журналу.

Начала листать.