Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 44)
— Тебе спасибо, Маш. За то, что не забыла.
Колокольчик звякнул тихо. Дверь закрылась. За стеклом мелькнула светлая куртка, два хвостика, рюкзак и растворилась в серой питерской дымке.
Я стоял у бокса и смотрел на Пуховика. Барсёнок лежал, положив морду на лапы, и смотрел на дверь, за которой ушла Маша.
— Вернётся, малыш. Обещала.
Он вздохнул. Длинно, по-звериному, всем телом, от носа до хвоста, и закрыл глаза. Уснул через минуту.
А я стоял и думал о том, что самая тяжёлая часть моей работы это не операции и не диагнозы. Самая тяжёлая часть смотреть в глаза ребёнку и говорить полуправду, которая звучит как забота, а на вкус, как предательство.
Потому что настоящая причина, по которой Маша не может забрать Пуховика, это не инвалидность и не уколы. Настоящая причина я сам. Сопряжение привязало его ко мне, а меня к нему, и разорвать это можно только ценой его жизни.
Но попробуй объясни десятилетней девочке, что её любимый барсёнок принадлежит не ей, а уставшему ветеринару.
Попробуй… Я не смог.
После Маши пришла пара обычных клиентов: женщина с нервным попугаем. У него облысел хохолок от стресса (попугай кричал, женщина кричала громче, диагноз авитаминоз плюс невроз, лечение, витамины плюс тишина), и подросток с карманным огнешёрстным мурлоком, нуждавшимся в прививке.
Рутина. Спокойная, ровная, оплаченная. Кассовый аппарат работал, карточки заполнялись, Ксюша носилась между стойкой и стационаром с той сосредоточенной грацией, которая у неё включалась в рабочие часы и бесследно пропадала, стоило ей переступить порог клиники в обратном направлении.
Саня дежурил в операционной, рядом с клеткой Феликса. Клетка была накрыта тканью, Феликс дремал, и в дрёме бормотал что-то про «экспроприацию средств производства». Саня сидел на стуле, Пухлежуй на коленях, и оба смотрели в телефон, где Саня листал ленту.
Часы показывали половину четвёртого. Подросток с мурлоком ушёл, приёмная опустела, и я уже потянулся к чайнику, когда дверь распахнулась.
Не звякнула. Грохнула.
Колокольчик подпрыгнул на крючке, ударился о притолоку и замер, зажатый между деревом и металлом. Дверь влетела в стену с тяжёлым, казённым стуком, от которого задребезжали стёкла в стеллаже и качнулась лампа над стойкой.
На пороге стояла Комарова.
Свежий, отутюженный серый костюм, видимо из чемодана. Портфель в левой руке, сжатый с такой силой, что побелели костяшки. Лицо каменное, с опущенными углами рта и двумя вертикальными складками между бровями, придававшими ей сходство с бульдогом.
За её спиной маячил второй человек. Мужчина лет сорока, в тёмном пиджаке, с планшетом под мышкой и браслетом-сканером на запястье. Комиссия. Наконец-то с подкреплением.
Я краем глаза увидел, как Ксюша за стойкой чуть побледнела, и как её рука метнулась под стол. Она нажала кнопку, подключённую к лампочке в операционной. Сигнал.
В ту же секунду из глубины клиники донёсся тихий шорох, потом мягкий стук. Саня поднял клетку и лёгкие шаги в сторону чёрного хода.
План работает.
Я вышел из-за стойки. Спокойно. Руки вдоль тела, лицо нейтральное, осанка прямая. Та самая поза, в какой я встречал Клима с его изувеченным медведем и Золотарёва с его охраной. Поза человека, готового к любой проверке и не прячущего ничего.
— Антонина Викторовна, — я кивнул. — Добрый день. С возвращением.
— Ну что, Покровский? — Комарова шагнула в приёмную, и каждый её шаг отпечатывался на линолеуме с весомостью судебного решения. — Закончили свой аудит? Теперь мы будем проверять!
Она произнесла «мы» с таким торжеством, что я мысленно снял шляпу. Учится женщина. В прошлый раз пришла одна, получила по носу регламентом. Теперь притащила коллегу, и правильно сделала: вдвоём они юридически сильнее, протокол составят в четыре руки, и мне уже не отвертеться пунктом четырнадцатым.
— Пожалуйста, — я сделал приглашающий жест, широкий и гостеприимный. — Проходите. Документы в порядке, санитария в норме. Чай, кофе?
— Без чая, — отрезала Комарова. При слове «чай» у неё едва заметно дёрнулся глаз, но я заметил.
Саня, ты всё-таки оставил в ней след. Не тот, который хотел бы, но след.
Комарова двинулась по приёмной. Медленно, цепко, водя глазами по каждой поверхности, как сканер по штрих-коду. Мужчина в пиджаке зашёл следом, раскрыл планшет и приготовил стилус. Молчаливый. Исполнительный. Тип работника, который не задаёт вопросов, а фиксирует ответы.
— Огнетушитель, — Комарова ткнула пальцем в красный баллон на стене. — Высота крепления?
— Метр двадцать пять от пола, — ответила Ксюша за моей спиной ровным голосом. — Норма от метра до метра пятидесяти. Соответствует.
Комарова посмотрела на Ксюшу. Потом на огнетушитель. Потом достала из портфеля рулетку.
Измерила.
Метр двадцать пять. Буква в букву.
— Аптечка первой помощи? — голос Комаровой стал чуть тише, чуть напряжённее. Она искала, к чему привязаться, и пока не находила.
— На стене, в зоне прямого доступа, — Ксюша указала на белый ящик с красным крестом. — Укомплектована по стандарту ВС-6, список содержимого на внутренней стороне крышки.
Комарова открыла ящик. Пересчитала бинты. Проверила срок годности йода. Закрыла.
— Журнал кварцевания? — строго спросила она.
— На столе, — Ксюша протянула тетрадь. — Записи за последние две недели, даты, время, подпись ответственного.
Комарова полистала. Дотошно, страница за страницей, выискивая подчистки и нестыковки. Тетрадь была безупречна. Ксюша заполнила её так, будто от этого зависела защита диплома.
Мужчина в пиджаке молча стучал стилусом по планшету. Фиксировал.
Комарова двигалась по приёмной. Я шёл за ней на расстоянии двух шагов. Достаточно близко, чтобы ответить на любой вопрос, достаточно далеко, чтобы не нависать и не давить.
— Маркировка швабр? — Комарова заглянула в подсобку.
— Цветовая, по зонам, — отозвался я. — Синяя приёмная, красная стационар, жёлтая санузел. Надписи маркером на рукоятках.
Она проверила. Надписи были на месте. Ксюша позаботилась.
— Табличка «Выход»? — продолжила искать нестыковки Комарова.
— Над дверью, — снова ответил я.
Комарова подняла голову. Зелёная табличка с белой стрелкой и бегущим человечком висела точно по центру, ровно, без перекоса.
— Расстояние от раковины до рабочей зоны?
— Два метра сорок, — ответила Ксюша, и в голосе её впервые мелькнула тень торжества. — Норма не менее двух метров. Соответствует.
Комарова посмотрела на Ксюшу долгим, пристальным взглядом. Ксюша выдержала, не моргнув. Очки даже не сдвинулись.
Инспекторша повернулась к стационару. Я почувствовал, как у меня слегка напрягся живот. Стационар был чист, звери зарегистрированы, паспорта на месте. Всё должно было пройти гладко.
Должно было.
В эту секунду бочком, бледная до синевы, ко мне подошла Ксюша. Она сделала вид, что поправляет карточки на столе у стойки, наклонилась к моему уху близко, почти касаясь губами, и прошептала.
Голос у неё дрожал.
— Михаил Алексеевич… Саня не смог выйти. Во дворе теплотрассу прорвало, там ремонтники всё перекопали и выход заблокировали. Они с Феликсом застряли внутри…
Глава 19
Слова Ксюши упали мне в ухо, как капля воды в раскалённое масло.
Мозг приучился реагировать на катастрофы определённым образом: первая секунда, это паника, вторая — подавление паники, третья — план. Между второй и третьей секундой поместилась вся моя карьера, два десятка экстренных операций, и один случай, когда я вправлял сломанную лапу грифону голыми руками, пока Синдикат стучал кулаком в запертую дверь операционной.
Третья секунда наступила.
Я повернул голову к Ксюше, медленно, словно услышал что-то совсем незначительное.
— Понял, — одними губами, почти беззвучно ответил я.
Ксюша кивнула, и её побелевшие пальцы чуть ослабили хватку на стопке карточек.
Комарова уже стояла у двери стационара. Рука легла на ручку, портфель перехвачен подмышкой, и вся её поза выражала ту особую торжествующую предвкушение, с какой налоговые инспекторы открывают сейфы.