Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 46)

Мужчина в пиджаке встал рядом и принялся переписывать названия препаратов в планшет. Молча, педантично, с тем бюрократическим автоматизмом, который делает госслужащих одновременно полезными и невыносимыми.

Я стоял и контролировал два направления сразу: Комарову справа и шкаф слева. Глаза работали на разнос, периферическое зрение ловило каждое движение в комнате, и сердце билось ровно, потому что за сорок лет сердце научилось не реагировать на адреналин. Только на скальпель.

Комарова методично проверяла полки. Открывала шкафчики, заглядывала, закрывала. Доставала флаконы, сверяла этикетки с журналом, ставила обратно. Работала тщательно и злобно. Ничего. Пусто. Препараты в порядке, сроки актуальны, ведомость совпадает.

Комарова развернулась к операционному столу. Провела пальцем по краю, чисто, ни пылинки. Заглянула под стол, пол блестел. Проверила раковину. Слив чист, кран не капает.

И повернулась к шкафу.

Она сделала шаг. Полтора метра до створок. Рука потянулась к ручке.

И в этот момент из-за створки, из глубины тёмного, набитого халатами пространства, донёсся скрипучий голос:

— Долой цензуру!

Комарова вздрогнула. Всем телом, резко, как от удара током. Рука, протянутая к шкафу, отдёрнулась, и инспекторша отшатнулась на полшага.

— Что это⁈ — голос у неё взлетел до визга.

Мужчина в пиджаке поднял голову от планшета. Стилус застыл над экраном.

Мой мозг работал. Холодно, бешено, на частоте, от которой в молодом теле потемнело бы в глазах, если бы не привычка думать в условиях катастрофы.

Феликс. Проклятый идеологический борец с затхлым воздухом и тесными пространствами. Ему надоело сидеть в темноте, и он решил, что сейчас самый подходящий момент для политического высказывания.

— Это радио, — тут же сказал я. — В соседнем помещении.

Перекрыть звук. Отвлечь Комарову. Сделать это прямо сейчас, в эту секунду, пока она не открыла шкаф и не обнаружила внутри взрослого мужчину, обнимающего клетку с говорящей совой неизвестного вида.

И в эту секунду, Ксюша уронила лоток.

Металлический, хирургический, загруженный инструментами: зажимы, пинцеты, скальпели в чехлах, ретрактор. Каждый предмет на этом лотке был создан для того, чтобы при падении на кафельный пол издавать максимально отвратительный, сверлящий уши грохот.

Лоток ударился о плитку.

Рассыпался.

Звук заполнил хирургию от пола до потолка. Зажимы подпрыгнули и разлетелись вокруг. Пинцет со звоном укатился под стол. Ретрактор ударился о ножку стеллажа и отскочил к ногам Комаровой. Скальпель в чехле проехал по полу и остановился у плинтуса.

— Ой! — Ксюша прижала ладони к щекам, и лицо у неё сделалось таким, какое бывает у первокурсниц, уронивших пробирку на лабораторной работе: красное, виноватое, готовое заплакать от стыда. — Ой, простите! Руки-крюки! Извините, пожалуйста!

Она рухнула на колени и принялась собирать инструменты, гремя ими с удвоенной силой, и каждый зажим, поднятый с пола, издавал новый лязг, когда ложился обратно на лоток. Грохот не утихал, а наслаивался сам на себя, как волна на волну.

Комарова отвернулась от шкафа. Лицо её налилось краской, и в глазах загорелся тот особый огонь, с каким начальственные женщины смотрят на подчинённых, совершивших проступок.

— Девушка! — рявкнула она. — Вы что тут устроили⁈ Это хирургический блок или мастерская жестянщика⁈ Стерильные инструменты на полу! Вы вообще…

— Простите, простите, простите! — Ксюша подбирала зажимы трясущимися руками, очки съехали на самый кончик носа, и она поправляла их локтем, и от этого уронила ещё один пинцет, и тот зазвенел, а Комарова вздрагивала от каждого звука, и кричала громче.

Ксюша извинялась ещё жалобнее, и вся эта сцена превратилась в такой шумный, непроходимый хаос, что даже если бы Феликс в шкафу решил продекламировать «Манифест Коммунистической партии» целиком, его бы никто не услышал.

Я стоял и смотрел на Ксюшу с выражением строгого, но терпеливого начальника, которое подобает случаю. Внутри же было совсем другое. Внутри я мысленно аплодировал стоя, и если бы существовала медаль за тактическое использование собственной неуклюжести в оперативных целях, Ксюша Мельникова получила бы её с занесением в личное дело.

Девочка сориентировалась за четверть секунды. Услышала Феликса, оценила угрозу, выбрала реакцию и исполнила её с убедительностью, достойной Мхатовской сцены. Потому что лоток (я это видел краем глаза) она не уронила. Она его сбросила. Точным, рассчитанным движением локтя, которое со стороны выглядело как случайность, а по сути было диверсией. Инструменты рассыпались ровно в том радиусе, чтобы закрыть пол между Комаровой и шкафом, и ретрактор, подкатившийся к ногам инспекторши, вынудил ту отступить от створок ещё на шаг.

Хирургическая точность. Моя школа!

— Михаил Алексеевич! — Комарова повернулась ко мне, и щёки у неё дрожали от возмущения. — Ваша ассистентка — ходячая катастрофа! Стерильные инструменты на полу! Это нарушение пункта девять-четыре санитарного регламента!

Я кивнул с подобающей серьёзностью.

— Виноват. Строго поговорю. Ксюша, собери всё и отнеси на повторную стерилизацию. — Я повернулся к Комаровой и, чуть понизив голос, доверительно добавил: — Антонина Викторовна, признаюсь, с координацией у неё беда. Зато золотые руки в операционной. Парадокс, да, но медицина полна парадоксов.

Комарова фыркнула. Посмотрела на Ксюшу, собиравшую инструменты, потом на меня, потом на шкаф, мельком, вскользь, уже остывая. Азарт угас, заслонённый раздражением, и раздражение, в свою очередь, требовало выхода. Выход нашёлся не в шкафу, а в нотации.

Удалось. Внимание отвлечено. Шкаф остался нетронутым.

— Фиксируем нарушение, — Комарова кивнула мужчине в пиджаке. — Пункт девять-четыре, падение стерильных инструментов на нестерильную поверхность. Замечание.

Мужчина молча записал. Стилус стукнул по экрану.

Замечание. Не штраф. Не предписание. Это запись в акте, бумажная царапина, которая заживает за неделю и забывается за месяц. Мелочь. Ничто по сравнению с тем, что могло бы произойти, если бы Комарова открыла створку на десять секунд раньше.

— Здесь всё в порядке, — Комарова оглянулась по сторонам последний раз. — Идёмте в приёмную. Подписываем акт.

Она развернулась и вышла из хирургии, стуча каблуками по кафелю. Мужчина в пиджаке за ней. Ксюша задержалась на секунду, прижимая к груди лоток с собранными инструментами, и бросила на меня взгляд. Короткий, быстрый. В глазах за стёклами очков плескался адреналин.

Я ответил одним кивком. «Молодец. Потом поговорим».

Она кивнула в ответ и вышла.

Я задержался в хирургии ещё на три секунды. Стоя к шкафу спиной, не поворачиваясь, не глядя, негромко произнёс в воздух:

— Шестаков. Ты живой?

Тишина. Потом последовал глухой ответ, задавленный тканью:

— Живой. Еле-еле…

— Сиди. Не шевелись. Жди.

— А Феликс…

— Заткни ему клюв. Чем угодно.

— Я пытался! Он мне палец прокусил!

— Терпи. Это тактические потери.

Я вышел из хирургии, закрыл за собой дверь и пошёл в приёмную.

Комарова двигалась к приемной, но на пол пути остановилась.

Резко. На полушаге.

— Подождите, — произнесла она.

Голос у неё изменился. Теперь в нем появился интерес. Охотничий такой, цепкий, с прищуром.

— Большой шкаф, — Комарова ткнула пальцем через плечо в хирургию. — Тот, в углу. Мы его не открывали.

Температура в коридоре упала на десять градусов.

— Там халаты и простыни, — сказал я, с нужной степенью лёгкого недоумения: зачем проверять бельевой шкаф? — Расходный текстиль. Могу показать, конечно.

— Покажете, — Комарова развернулась обратно к двери хирургии. — Обязательно покажете. Пункт семь-два: все закрытые пространства подлежат визуальному осмотру. Я чуть не пропустила.

«Чуть не пропустила». Комарова ничего не пропускает. Она вспомнила — или сделала вид, что вспомнила, а на самом деле возвращалась целенаправленно, потому что звук из шкафа, заглушённый тканью, всё-таки зацепился где-то на краю её сознания и теперь выплыл.

Так или иначе она шла обратно.

В шкафу сидел Саня и стояла клетка с Феликсом. И через двадцать секунд Комарова откроет створку, и всё — бланки, чипы, регистрация, месяц работы, — всё полетит к чёрту.

Ксюша за моей спиной тихо, почти неслышно, втянула воздух сквозь зубы. Я не обернулся, но почувствовал, как она напряглась всем телом, как тетива, натянутая до предела.

И Ксюша выстрелила.

— Антонина Викторовна! — голос у неё вырвался звонкий, чуть взволнованный, с той естественной тревогой, с какой добросовестная ассистентка вспоминает о допущенной оплошности. — Простите, а мы в стационаре журнал вакцинации проверили? Мне кажется, вы спрашивали, а я забыла подать. Он в ящике у третьего бокса, там же сертификаты карантина на Шипучку…