Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 34)

Если не считать того, что в глазах у него были рептильные щели вместо круглых зрачков. И второй раз — если не считать того, что Феликс разговаривал. С политической программой.

Я обернулся к ноутбуку.

Поле: «Биологический вид».

Курсор мигал.

Я снова посмотрел на Феликса. Который, не отрывая от меня взгляда, неспешно, аккуратно, моргнул одним глазом — левым, — и это моргание у него выглядело как медленное закрывание и открывание фотозатвора.

Мозг у меня включил режим поиска.

Если впишу «полярная сова» — Bubo scandiacus, класс «мерзлотно-сопряжённая», стандартная запись, — то всё пройдёт гладко… до первой же проверки Ядра в любой сервисной клинике. Скан браслета у полярной совы выдаёт характерный ровный контур ядра, похожий на сплюснутый эллипс с ровным температурным полем.

У Феликса, я это прекрасно знал, контур Ядра — совсем другой. Там в сердцевине — мелкая зубчатая кромка, с редкими пиковыми всплесками, и температурное поле не ровное, а градиентное. Любой прибор с функцией «сравнение с эталоном» отметит расхождение: заявлен вид Bubo scandiacus, по Ядру — нет, не совпадает.

Красный флаг. Сигнал в реестр. Бланк из «честного» мгновенно превратится в доказательство подлога, а я — в мошенника, подделавшего ветеринарный паспорт. Восемь лет.

Значит, полярная сова — мимо.

Какой-нибудь другой вид? Сов много. Филины, серые совы, неясыти, сипухи. У каждого — свой типовой профиль Ядра. И Феликсовское Ядро не совпадёт ни с одним. Оно уникально — потому что Феликс, судя по всему, вообще не сова.

А кто?

Я помнил его сканирование в первый день. Браслет тогда выдал ясно: «Вид не опознан». Система не выдвинула ни одной гипотезы — даже приблизительного семейства не подсказала. Чистое «не знаю». Такую ошибку браслет выдаёт, когда-либо вид слишком редкий и не попал в справочник, либо вид — гибрид, либо вид — что-то принципиально новое.

В любом из этих вариантов оформить Феликса по стандартной форме ВС-17 — невозможно.

Я уставился в пустую графу. Курсор продолжал мигать.

Откинулся на спинку стула. С моего места был виден стационар. Дверь была открыта после моих хождений туда сюда.

Феликс в клетке повернул голову на сто восемьдесят градусов — тот самый совиный фокус, которым у меня в голове всегда что-то щёлкало, даже зная анатомию, — и оскалил клюв.

— Нужно прекращать произвол капитализма! — произнёс он скрипуче. — От каждого по способностям — каждому по потребностям!

— Товарищи из министерства вопросы задают, Феликс, — не обратил внимания на его лозунг я.

— Классовое происхождение требуют? — заинтересовался сов.

— Вроде того.

Сов прищурился.

— Напиши: «пролетарий пернатый», — посоветовал он. — И номер партбилета.

— Может ты все-таки расскажешь мне про себя? — спросил я Феликса. — На тебя документы так-то нужны. В противном случае объявят ревизионистом и исключат из партии. А ты же этого не хочешь?

Глава 14

Я встал. Обошёл стол. Снял с чайника крышку, налил себе остатки заварки, уже еле тёплой, с горчинкой на дне, и пошёл к клетке.

Феликс повернул голову на сто пятьдесят градусов. Второй глаз у него открылся. Оба зрачка — узкие, вертикальные, не совсем совиные и не совсем рептильные, что-то посередине — уставились на меня.

Я сел на табуретку напротив клетки. Поставил чашку на пол.

— Феликс, — начал я.

— Нет, товарищ, я не буду! Ни одна бумажка не смеет определять, кем я являюсь. Меня определяет только мой труд, моё классовое самосознание и моя готовность идти до конца за правое дело!

— Феликс. Я не шучу.

Сова замолчал.

Я выдержал паузу. Секунд десять. Смотрел ему прямо в правый глаз — тот, что был ближе ко мне и в котором рептильная щель виднелась отчётливее.

— Без этой бумажки, — произнёс я ровно, — ты юридически биологический материал. Таксон неустановленный. Происхождение не задокументировано. Владелец не зарегистрирован. Если завтра в клинику зайдёт любая проверка с браслетом-сканером и найдёт тебя, то заберут тебя не в зоопарк и не в заповедник. Тебя заберут в лабораторию. Без бумаг магическое существо неизвестного вида — это материал для исследований. Разрежут, посмотрят, заспиртуют долю мозга на предметное стекло, сверят с каталогами и, если повезёт, внесут в научный реестр как «экспериментальный таксон номер такой-то». Всё. На этом твоя классовая борьба закончится.

Феликс медленно втянул голову в плечи. Перья на шее чуть встопорщились.

— Демагогия, — пробормотал он. Но уже не с огнём, а с той неуверенной ноткой, с которой произносят заезженные слова люди, поймавшие себя на том, что они эти слова никогда всерьёз не проверяли.

— Нет, — сказал я. — Это не демагогия. Это стандартная процедура в отношении неопознанных магических существ класса четыре и выше. У тебя класс Ядра — минимум шестой, максимум я не мерил, но подозреваю, что выше. Ты — редкий экземпляр, Феликс. А редкие экземпляры, не имеющие владельца, по закону переходят в собственность государства для изучения. Это не моё мнение и не моя воля. Это прописано в инструкции о вещественных находках третьего уровня, параграф шестнадцатый.

Феликс молчал. Медленно распушил и разгладил перья на груди. Один глаз его моргнул и клюв приоткрылся, чтобы выдать очередной лозунг, но замер на полпути.

Я ждал.

Сова посмотрел на пол клетки. На свою собственную жёрдочку. На плошку с кормом в углу. На серый горошек подстилки из резаной бумаги. Потом снова на меня.

И вот тут случилось то, чего я в Феликсе раньше не видел ни разу.

Он сдулся.

Вся та напористая, агрессивно-революционная оболочка, в которую он обычно упаковывал каждую свою реплику, схлынула с него. Плечи его чуть обвисли. Голова опустилась. Клюв опустился. И в глазах его проступило то, что я в эту минуту боялся увидеть больше всего на свете: одиночество.

— Я не знаю, — произнёс он. Тихо. Совсем не тем скрипучим громким голосом, которым он обычно вещал с верхней жёрдочки. — Я ничего не помню.

— Чего не помнишь, Феликс?

— Ничего, — он помолчал. — До того момента, как я очнулся в тесной коробке. Там воняло химикатами. Резиной. Какими-то реактивами. Меня вынули, поставили под свет, прощупали, снова положили в коробку. Она ехала. Долго. С рывками и холодом. Я сидел в темноте и думал, что уже умер.

У меня в груди что-то тихо-тихо сжалось.

— А дальше? — тихо спросил я.

— Дальше коробку открыли. Был двор. Наверное, утро, было очень светло, и меня слепил свет. Меня достали, куда-то понесли. Я брыкался, пытался укусить за руку. Потом укусил. Меня ударили. Я снова оказался в коробке. Она стояла на земле. Её забрал кто-то другой, снова был долгий путь, а в конце меня принесли сюда. К тебе. А ты меня не съел, не запер, не ударил и даже, — он хмыкнул, и в этой эмоции впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое, он даже не отчитал меня за классово чуждые высказывания.

Я молчал. Давал ему говорить дальше.

— У меня нет воспоминаний о небе, — тихо продолжил Феликс. — Я не помню, как я летал. Я не помню матери. Не помню ни одного сородича. У меня нет ни одного образа, который мог бы подсказать, как я оказался на свете. Когда я пробую что-то представить, — в голове только серый туман и отдельные обрывки чужих мыслей, вколотые куда-то под черепную коробку, как занозы. Про пролетариат, про классовую борьбу, про справедливость. Откуда они — не помню. Я просто их знаю и они настойчиво требуют, чтобы я с кем-то боролся, кого-то обличал, куда-то призывал. А с кем бороться я не знаю. Я, может, с самим собой должен бороться? Потому что кроме себя у меня и нет никого в этом мире.

Сова опустил голову ещё ниже. Плечи ещё уже. И я увидел, что одна из светло-серебристых маховых перьев у него на правом крыле чуть дрогнула. Так, дрожат перья у птиц, когда им очень холодно или очень страшно.

Химера. Слово это встало у меня в голове с той сухой ясностью, с которой встают медицинские диагнозы, когда клиническая картина сходится. Искусственно выведенное существо, собранное в лаборатории из донорских тканей нескольких видов, с подшитой памятью, с вколотой идеологической программой.

Ядро сборное, поэтому сканер и не опознаёт. Воспоминаний нет, потому что их и не было, существо никогда не летало, не было в стае, не имело матери в биологическом смысле слова. Его создали.

А потом как создали, так и выбросили. Очевидно, эксперимент кому-то не понравился: либо Феликс вышел неудачный, либо проект закрыли, либо лабораторию накрыла какая-то проверка.

Существо с неустойчивой идентичностью и ходячей политической программой — нежелательный артефакт. Его положили в коробку, передали перекупщику, а тот, вероятно, через Птичий рынок или его аналог, вывез подальше.

Бедолага Феликс.

Я смотрел на него. На этого маленького, пёстро-белого, с тонкими перьями на груди, с острым клювом и рептильными зрачками, одинокого, разгневанного на весь мир бойца чужого невразумительного марксизма.

И у меня в груди, где минуту назад сжалось, сейчас отозвалось тёплое, ровное, отцовское.

— Феликс, — произнёс я. — Слушай меня внимательно.

Сова поднял голову. Медленно. Один глаз посмотрел на меня прямо — открыто, без обычного своего рептильно-хитрого прищура.

— Ты не биологический материал. Ты — живое существо. Я не знаю, из чего тебя собрали, и не знаю, кто и зачем, но я знаю одно: ты думаешь, ты чувствуешь, ты со мной разговариваешь, ты способен на горечь. Значит, ты — личность. А личность имеет право на защиту.