Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 3)

Никто. В этом Саня был прав. Во всём остальном — катастрофически неправ.

— Я думал, через пару дней капсула выйдет… ну, естественным путём. Пухлежуи же всё переваривают, рано или поздно. Я бы пришёл, забрал и толкнул на чёрном рынке. Аккуратно, через посредника. Я даже покупателя присмотрел, есть один тип на Васильевском, он по редкой фауне работает…

— Она не вышла бы, — оборвал я. — Сфинктер пухлежуя не пропускает крупные предметы. Капсула застряла бы в желудке навсегда, давила на стенку, вызвала бы воспаление, потом обструкцию, потом перитонит. Ты это знал?

— Нет, — Саня опустил голову ещё ниже. — Я не знал. Я думал, они, ну… как утки. Утки же проглатывают камни, и камни выходят.

— Пухлежуй — не утка, Саня. У утки мускульный желудок, перетирающий содержимое. У пухлежуя — эластичный, накопительный, с узким выходным клапаном. Разная анатомия. Разная физиология. Базовые знания, первый курс, любой справочник. Но ты справочники не читаешь, ты читаешь расценки на чёрном рынке.

Удар был точный, и Саня его принял — молча, не возражая, потому что возражать было нечем.

— А потом? — спросил я.

— Потом… потом всё посыпалось. Заказчики оказались не мелкими барыгами. Они… — Саня сглотнул, — они оказались серьёзными. Людьми из Гильдии. «Сапфировый Коготь», я потом узнал. Через два дня мне позвонили. Спокойно, вежливо, попросили вернуть груз. Я сказал, что меня ограбили. Они не поверили. Позвонили ещё раз. Я не взял трубку. Сменил симку. Переехал на запасную квартиру.

— Семь адресов, четыре симки, — напомнил я.

— Да. Через неделю они нашли второй адрес. Я свалил на третий. Потом на четвёртый. Потом кончились адреса, и я залёг у одного знакомого в Купчино, в подвале. Пухлежуя к тебе отнёс — типа, на передержку, «серьёзный движ, зверь будет мешать». Думал, у тебя безопасно.

— Было безопасно, — подтвердил я. — Пока ты не притащил сюда капсулу в его желудке.

Саня обхватил голову руками. Пальцы зарылись в волосы — грязные, слипшиеся, торчащие во все стороны.

— Мих, я не знал, что там яйцо. Честное слово. Думал — дорогая алхимия, может, генетический образец, ну, максимум — контрабандные стимуляторы из Дикой Зоны. Стырил по инерции, когда возможность подвернулась. Я же всегда так… ну… ты знаешь.

В этом вся трагедия — я знал. Саня Шустрый всю жизнь хватал то, что плохо лежит, и бежал, не оглядываясь, потому что оглядываться означало бы увидеть последствия, а последствия Саня предпочитал не замечать. Мелкий жулик, обаятельный раздолбай, человек с золотым сердцем и оловянными мозгами.

В моей прошлой жизни он тоже влипал, и я тоже его вытаскивал, и всегда это стоило мне нервов, денег и седых волос, которых в молодом теле пока не предвиделось, но которые, я чувствовал, не за горами.

Пухлежуй перевернулся на другой бок. Обрубок хвоста мазнул Саню по колену, и тот дёрнулся, посмотрел вниз — и лицо у него стало таким, что злиться дальше стало физически трудно.

Но я справился.

— Ты идиот, Александр, — сказал я, поднимаясь с ящика.

Официально и безапелляционно, как диагноз в медицинской карте, который уже не обсуждается.

— Ты из-за своей жадности чуть не убил зверя, который тебя любит. Единственное существо на планете, которое радуется тебе каждый день и ни разу не попросило ничего взамен. Ты затолкал ему в желудок металлическую бомбу и подставил мою клинику — единственную клинику, которая тебя принимает — под удар людей, от которых убегал по семи адресам. И ты мне говоришь «не специально».

Саня сидел на полу и не поднимал головы. Молчал. Руки лежали на коленях, и я видел, как пальцы сжимались и разжимались — рефлекторно, бессмысленно, от стыда, который некуда было деть.

Я выждал десять секунд. В хирургии я привык к паузам: после разреза — пауза, оценить кровотечение; после наложения шва — пауза, проверить натяжение. Здесь принцип тот же. Разрез сделан, кровотечение началось. Теперь — шить.

— Но раз уж я вытащил тебя с того света, — произнёс я тише, — значит, ты мне должен. Должен, Саня. Не деньгами — деньги с тебя как с козла молока. Ты должен встать на путь исправления.

Саня медленно поднял голову. В глазах — мокрых, красных, с красными прожилками от недосыпа и стресса — мелькнула настороженность.

— Э-э… Каким образом, Мих? — голос осторожный, как у сапёра, который щупает провод и не знает, какого он цвета. — В монастырь уйти?

— Ты будешь работать на меня. Здесь, в клинике. Уборщиком, грузчиком, курьером. Кем скажу. Бесплатно.

Саня моргнул. Рот приоткрылся, закрылся, приоткрылся снова. Фингал под глазом дёрнулся, будто лицо пыталось выразить одновременно шок, протест и ужас, и ни одно из этих чувств не помещалось на физиономии целиком.

— Чего?..

— Будешь отрабатывать долг перед Пухлежуем, которого чуть не убил. Передо мной, который за тебя рисковал жизнью. И перед Ксюшей, которая сидела тут со шваброй и ждала, пока тебя привезут по частям.

— Мих, ты гонишь! — Саня вскочил на ноги, и Пухлежуй на коврике дёрнулся от резкого движения, приоткрыл один мутный глаз и снова закрыл. — Какой уборщик⁈ Мих, ты чего⁈ У меня логистика! Схемы! Контакты! Бизнес, в конце концов!

— Бизнес, — повторил я. — Тот самый бизнес, из-за которого ты сидел на стуле в хомутах, а два гепарда решали, с какой ноги начать тебя жевать. Впечатляющий бизнес, Шестаков. Успешная карьера. Блестящие перспективы.

— Ну это был единичный случай! — Саня замахал руками, и вместе с руками замахал и запах его куртки — пот, дождь, подвал в Купчино. — Обычно у меня всё чётко! Доставка, логистика, «деликатные решения»! Визитки есть, между прочим!

— Визитки с кривым грифоном, напечатанные на домашнем принтере. Я видел. Впечатлён.

— Мих!..

— Начинаешь с завтрашнего дня. В восемь ноль-ноль. Швабра в углу.

Я скрестил руки на груди и посмотрел на него. Тем взглядом, которым я останавливал истерящих тренеров, гильдейских функционеров и однажды — разъярённого медведя с пробитым панцирем. Взглядом, в котором не было злости — только спокойная, гранитная непреклонность человека, который принял решение и менять его не собирается.

Саня стоял передо мной, длинный, нескладный, помятый, с фингалом и разбитой губой, и на лице его медленно, как рассвет в ноябре, проступало понимание: это не шутка. Не блеф. Не розыгрыш.

Это приговор.

Он открыл рот. Посмотрел на меня. Посмотрел на Пухлежуя, который спал на коврике и тихо сопел. Посмотрел на швабру в углу, прислонённую к стене Ксюшей, — ту самую, с которой она встречала нас.

Рот закрылся.

— В восемь?.. — выдавил он.

— Ноль-ноль, — подтвердил я. — Опоздаешь — звоню в «Сапфировый Коготь» и сообщаю, что у меня тут бродит контрабандист, который задолжал им десятки миллионов. Думаю, они обрадуются.

Саня Шустрый, мелкий контрабандист, логист, авантюрист, человек с семью адресами и четырьмя симками, посмотрел на швабру ещё раз, сел обратно на пол и обхватил голову руками.

Авантюрная жизнь Сани дала трещину. Длинную, от макушки до основания, как Ядро на последнем издыхании.

Глава 2

Утро началось с кофе. Он был хороший. Настоящий. Из турки, которую я купил на барахолке за триста рублей и которая окупила себя на второй день, потому что без утреннего кофе мой мозг отказывался переходить из спящего режима в рабочий.

За окном было серо. Питерская слякоть покрывала тротуар ровным слоем, фонари горели тускло, а редкие прохожие передвигались перебежками от козырька к козырьку, как существа, эволюционно не приспособленные к дождю и смирившиеся с этим фактом. Нормальное утро, от которого хотелось завернуться в плед и не выходить из дома.

А в Пет-пункте было тепло. Жёлтый свет лампы, запах кофе, тихое гудение обогревателя. Из стационара доносилось мерное посапывание Пухлежуя, карамельный запах Искоркиных пузырей и ровное шипение нейтрализатора в террариуме Шипучки.

Привычная утренняя симфония, к которой я привык, как привыкают к будильнику — сначала раздражает, потом без него невозможно проснуться.

Ксюша пришла в семь тридцать. Повесила куртку, надела халат, заправила волосы в хвост и осталась стоять у вешалки, сложив руки за спиной, с прямой спиной и поднятым подбородком.

Я допивал вторую чашку, когда дверь приоткрылась. Робко.

На пороге стоял Саня.

Фингал под глазом стал жёлто-фиолетовым, губа ещё припухла, и весь его облик транслировал странную смесь покаяния и надежды. Покаяния за содеянное и надежды на то, что Миха передумал, что вчерашний разговор был сном, стрессом, шуткой, и сейчас друг скажет «да ладно, проехали, иди домой».

Я допил кофе. Поставил кружку на стол. Посмотрел на часы.

Восемь ноль две.

— Опоздал, — констатировал я.

Саня открыл рот для оправдания, но я его не услышал, потому что уже поворачивался к Ксюше.

— Ксюша, — произнёс я тоном командира, передающего подразделение заместителю, — Шестаков в твоём полном распоряжении. Задачи, график, контроль на тебе. Если будет саботировать, докладывай.

Ксюша коротко, по-военному кивнула. И что-то в её обычно рассеянных глазах, обычно извиняющихся перед каждым стулом, о который она спотыкалась, переключилось.

Девочка, которая роняла стерильные лотки и путала флаконы, исчезла. На её месте стояла другая Ксюша — Ксюша с прямой спиной, сжатыми губами и взглядом старшего надзирателя, обнаружившего в камере непорядок.