Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 2)
Они уходили, стуча каблуками по линолеуму, и стук этот был нервный, быстрый, дробный — стук людей, которые спешат уйти от проблемы, которую не могут решить, и надеются, что кто-то решит за них. Дверь хлопнула, колокольчик звякнул, шлейф парфюма остался висеть в воздухе, густой и навязчивый.
Тишина.
Йорк лежал на столе. Я положил ладонь ему на бок — тёплый, мягкий, частота дыхания восемнадцать в минуту. Нормальная, для его состояния даже хорошая. Пёсик повернул голову и лизнул мне палец, слабо, одним касанием языка.
Ксюша стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, как смотрят люди, обнаружившие, что мир устроен не по тем правилам, которые им объяснили.
— Михаил Алексеевич, — начала она, и голос звенел, как натянутая струна. — Мы ведь хотели их проучить. Чтобы они поняли, что собака — живое существо, что нельзя мыть токсичным шампунем, что нельзя использовать зверя как аксессуар. А они… а они разбогатели. Стали звёздами. Рекламные контракты, вечеринки, триста тысяч подписчиков. Благодаря нашему уколу.
Она произнесла «нашему» с такой интонацией, с которой произносят «я тоже был на Титанике, только с другой стороны айсберга».
— Педагогический эффект — ноль, — продолжила Ксюша, и очки сползли на кончик носа от праведного возмущения. — Хуже, чем ноль. Они получили ровно то, чего хотели, и даже больше. И теперь думают, что мы — волшебники, которые по щелчку включают собаке радугу. А когда радуга кончилась — прибежали за новой порцией.
— Ксюша.
— Это несправедливо!
Она была права. Технически, морально, по всем параметрам — права. Моя трёхходовая комбинация обернулась коммерческим триумфом тех, кого я собирался наказать. Ирония, достойная Феликса в лучшие дни.
Я взял йорка на руки. Полтора килограмма тёплого, дышащего существа, которое две недели работало генератором радуги для чужого блога и которому за всё это время, я уверен, ни разу не сказали «спасибо».
— То, что случилось, — произнёс я, поглаживая серую шерсть за ухом, — это не наказание. Наказание не сработало, ты права. Но это и не чудо, и не победа блондинок. Это биологический сбой, которого не должно быть в природе. Катализатор работает два часа. Максимум три. А этот пёс мигал четырнадцать дней. При Ядре второго уровня. И я не знаю почему. Пока не знаю.
Ксюша посмотрела на йорка. Потом на меня.
— Вы думаете, у него что-то… особенное? — осторожно уточнила она.
— Я думаю, что у него что-то, чего я раньше не видел. И для врача это страшнее любого диагноза, потому что означает, что учебник врёт, а если учебник врёт — нужно писать новый. Отнеси его в стационар. Тёплая зона, коврик, блюдце с витаминным раствором. И записку на клетку: «Не тревожить. Полный покой».
Ксюша приняла йорка из моих рук. Бережно, обеими ладонями, как берут новорождённых, и пёсик ткнулся носом ей в запястье и закрыл глаза.
— Бедный, — прошептала она. — Две недели как гирлянда работал.
— Именно. А теперь ему нужно отдыхать. Витаминный раствор — в третьем шкафу, верхняя полка, флакон с синей маркировкой. Десять миллилитров на блюдце, не больше.
Она кивнула и ушла в стационар, прижимая йорка к груди, и мне показалось, что очки у неё снова запотели, но на этот раз не от возмущения.
Я остался в приёмной один. Нет — не один. В бывшей подсобке сидел Саня, притихший, как мышь в присутствии кота, и через приоткрытую дверь я видел его сгорбленную спину и краешек коврика, на котором спал Пухлежуй.
Я посмотрел на пачку денег, оставленную на столе. Потом на дверь, за которой ушла Ксюша с йорком. Потом — на свои руки, которые два часа назад дрожали от адреналина, а теперь были спокойны, потому что мозг переключился в единственный режим, в котором дрожь невозможна: диагностический.
Две недели гиперстимуляции. Ядро второго уровня. Энергия на нуле. Железы — пусты. Физиологически невозможно, а значит — нужен ответ. И я его найду.
Я повернулся к подсобке.
— Шестаков, — позвал я. — Твоя исповедь всё ещё актуальна. Никуда не делась. Но сначала — расскажи-ка мне подробно, чем именно ты кормил Пухлежуя последний месяц. И не ври. Я узнаю.
Из подсобки раздался тяжёлый вздох.
Помещение пахло шерстью, антисептиком и раскаянием. Последнее, конечно, не имело запаха, но если бы имело — пахло бы именно так: кисло, виновато, с нотой пота и мокрой куртки, которую Саня до сих пор не снял.
Он сидел на полу, прислонившись спиной к стеллажу с препаратами, и длинные ноги были вытянуты вперёд. Рядом на коврике посапывал Пухлежуй — тихо, ровно, с присвистом, который у пухлежуев означал глубокий, здоровый сон.
Саня гладил Пухлежуя по макушке. Кончиками пальцев, двумя, между ушами, — именно так, как я показывал ему, когда он впервые притащил этот мохнатый клубок в мою клинику и спросил, откуда у него чесотка. Чесотки, разумеется, не было — был обычный пухлежуйный сезон линьки, и лечилось всё вычёсыванием и витаминами, но Саня тогда перепугался до белых глаз, потому что в своём звере видел не инвентарный номер на балансе, а друга. Единственного, пожалуй, кто ни разу его не подвёл.
Ирония. Зверь не подводил. А хозяин — подвёл.
Я зашёл в подсобку, закрыл за собой дверь и сел на перевёрнутый ящик напротив. Между нами лежал коврик с Пухлежуем — нейтральная полоса, демилитаризованная зона, границу которой мы оба уважали.
— Ну? — сказал я. — Я слушаю.
Саня поднял голову. Фингал под глазом налился до черноты, губа распухла вдвое, и в целом физиономия его напоминала портрет человека, которому вселенная задолжала по счетам и наконец расплатилась. Всё разом, с процентами.
— Мих, — начал он и облизнул разбитую губу. — Короче… Месяц назад мне прилетел заказ. Обычный, серый, через знакомого. Перевозка груза из точки А в точку Б, без вопросов, без досмотра. Мне такие заказы раньше десятками падали: левая алхимия, запрещённые стимуляторы, контрабандные корма из Диких Зон. Мелочь, в общем. Серый рынок, ничего криминального. Ну, почти ничего.
— Почти, — повторил я.
— Ну да. Почти. Так вот, я приехал на точку, мне выдали груз. Капсула. Титановая, тяжёлая, с напылением. Я её в руки взял — и сразу понял: это не стимуляторы и не левый корм. Стимуляторы в пластик пакуют, максимум в алюминий. А тут — титан, свинцовое напыление, вакуумный шов. Профессиональная тара, стоимостью тысяч в сто.
Он замолчал, посмотрел на Пухлежуя. Зверь сопел, и обрубок хвоста дрогнул во сне.
— Я должен был просто отвезти и сдать. Точка Б, передача, расчёт, свободен. Но я… — Саня потёр затылок и скривился, то ли от боли, то ли от стыда, — я прикинул. Капсула такая — значит, внутри что-то дорогое. Очень дорогое. А заказчики, мне казалось, мелкие. Барыги средней руки, которые варят алхимию в гараже и торгуют через знакомых. Я подумал: кину их. Скажу, что меня ограбили по дороге. Они поорут, попугают — и забудут. Где им меня искать? У меня семь адресов, четыре симки и два паспорта.
— Семь адресов, — повторил я задумчиво. — Четыре симки. Два паспорта. И ни одного мозга.
Саня вздрогнул, но промолчал. Заслужил и знал это.
— Дальше, — велел я.
— Дальше… я капсулу принёс домой. Положил на стол на кухне. Пошёл в ванную, думал руки помыть, голову остудить. Вернулся через три минуты.
Он снова замолчал. Посмотрел на Пухлежуя — долго, с выражением человека, который заново переживает момент, определивший его судьбу.
— Капсулы на столе не было, — закончил он.
Пауза повисла в воздухе.
— Пухля сидел на полу, — продолжил Саня, и голос у него стал глухим. — Морда довольная, язык свисает, облизывается. И смотрит на меня с таким… ну, с таким выражением, с каким он всегда смотрит, когда что-нибудь сожрёт, чего не должен был. Типа: «Я молодец, да? Вкусно было!»
Я закрыл глаза и потёр переносицу. Картинка вставала перед мысленным взором с кинематографической ясностью: кухня, стол, капсула из титанового сплава стоимостью в сотню тысяч, и семикилограммовый пухлежуй, который заглотил её целиком, потому что пухлежуи глотают всё, что помещается в пасть, а пасть у них помещает предметы размером с собственную голову.
Эволюция. Абсурдная и беспощадная.
— Как тебе вообще пришло в голову хранить свинцовую бомбу в живом звере⁈ — спросил я, и голос мой, к собственному удивлению, оказался не ледяным, а устало-изумлённым, потому что масштаб идиотизма превосходил возможности для нормальной злости.
Саня покраснел. Уши, шея, щёки — всё полыхнуло разом, и на фоне фингала это выглядело особенно живописно.
— Да я не специально! Ну, сначала не специально. Он сам сожрал. Я полчаса по квартире бегал, думал, может, она куда закатилась. Под диван лазил, за холодильник. А потом понял. Посмотрел на Пухлю. Он лежал на боку и рыгал. Тихо так, деликатно, по-пухлежуйному. И я подумал…
— Что ты подумал, Саня?
— Подумал: а ведь это судьба. Идеальный сейф. Живой контейнер. Никакой сканер не возьмёт — свинцовое напыление экранирует, а зверь… ну, зверь есть зверь, кто его проверять будет?
Логика. Безумная, кривая, контрабандистская логика, в которой было своё уродливое изящество. Пет-пункт на окраине Питера, пухлежуй на коврике в приёмной, и в его желудке — капсула с содержимым стоимостью в десятки миллионов. Кто будет искать яйцо Теневой Гончей в животе у травоядного шарика, который облизывает входящих?