Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 23)
Сейчас случилось то же самое.
Страх никуда не делся — он сидел в груди, давил под рёбра, наполнял лёгкие сырой холодной тяжестью. Но вместе со страхом появилась та самая собранная, сосредоточенная ясность, в которой нет места дрожи, потому что дрожь отдана другой части сознания, а рабочая часть занята одним-единственным делом — выполнить задачу.
Ноги Ксюши сами понесли её по дуге. Не к столу напрямую — такой путь был бы заметен, — а вдоль витрины, по краю зала, с видом девушки, идущей к уборной. Рифлёная подошва её ботинок, на этот раз ставилась на плитку так, будто у Ксюши под стопами были кошачьи подушечки. Беззвучно.
Синтетическая бахрома на подоле её куртки, казалось, и та затихла.
Она поравнялась со столиком Комаровой. С той стороны, с какой находилась спина инспекторши. Пальто Комаровой лежало перекинутым через спинку её стула. На этом же стуле, между складками пальто и спинкой, была зажата тёмно-зелёная пластиковая папка — плотная, с надписью «ВЕЩДОК» на боку, опечатанная тонкой красной лентой, — и из-под папки торчал белый конверт формата А4.
Пальцы Ксюши потянулись к папке. Указательный и большой — с точностью, которая у хирурга называется «прецизионной», а у повседневного человека просто «тонкой».
Подхватила. Сняла со стула. Зажала подмышкой. Сверху, вторым движением, — белый конверт из-под папки. Всё это ушло под куртку, за застёгнутую молнию, и прижалось локтем.
Всё это заняло, может быть, три секунды. Может быть, четыре.
Ни одного звука.
Ксюша развернулась и пошла обратно к выходу. Той же дугой. С тем же выражением лица. Сердце билось часто, но руки не дрожали, и ноги двигались ровно.
За её спиной Саня продолжал свою оперную партию с соевым молоком и безглютеновыми круассанами.
Ксюша дошла до двери. Коснулась ладонью ручки.
И в эту секунду за её спиной раздалось:
— СТОП.
Голос Комаровой. Тот самый, гнусавый, канцелярский, но с неожиданно острой, твёрдой, полицейской ноткой.
Ксюша замерла.
Сердце у неё остановилось.
— Молодой человек! — продолжила Комарова, и Ксюша с приливом дикого, необъяснимого облегчения поняла, что обращение адресовано не ей. — Молодой человек! А ну-ка, поверните голову!
Саня голову не повернул. Продолжил вытирать несуществующее пятно на лацкане Сидорова, весь уйдя в процесс.
— Поверните голову, я сказала!
Я стоял над свёртком на полу приёмной, и мысли у меня — обычно чёткие, как схемы по анатомии, — разбегались в пять сторон сразу, как испуганные мальки.
Потому что то, что лежало на клетчатом платке, в данной точке пространства и времени оказаться не могло.
Жемчужный фенек.
Пет третьего класса редкости, с Ядром шестого уровня, с длительностью жизни до сорока лет и ценой на рынке, сопоставимой с подержанной иномаркой бизнес-сегмента. В мире таких ходит, по приблизительным оценкам, несколько тысяч особей. Большая часть — под контрактами корпоративных заводчиков и у состоятельных частников.
Фенеки плохо размножаются в неволе, в Диких Зонах ловятся редко (эти юркие твари исчезают из поля зрения за полсекунды), и именно поэтому ценник на них такой, какой есть. На чёрном рынке такие звери тоже попадаются — не каждый день, но попадаются. Обычно у перекупщиков с конкретными связями в вывозной логистике, и обычно с биографией, которую перекупщик сам же старается забыть.
А на клетчатом платке у Панкратыча лежал живой. Размером с крупного котёнка. С огромными, почти полуметровыми в размахе ушами — нежно-розовыми изнутри, перламутрово-серыми снаружи. Огромные чёрные глаза отражали и потолок, и меня самого, и то моё ошарашенное выражение, с которым я на фенека смотрел.
Шерсть переливалась при каждом движении лёгким перламутровым отливом — молочно-белым с оттенком жемчужного серого, и этот отлив пульсировал в такт биению маленького сердца. Лапки тонкие, четыре штуки, с миниатюрными чёрными когтями. Хвост пушистый, полосатый, как у мини-енота.
Зверёк потянулся носом к моему пальцу. Понюхал. Чихнул крохотно, как чихают игрушки. И, посмотрев мне в глаза ещё раз, подставил голову так подставляют голову кошки, когда просят почесать.
У меня в груди что-то тихо опустилось.
— Семён Панкратыч, — произнёс я негромко, — это Жемчужный фенек. Вы знаете, что это такое?
— Фе… фенек? — Панкратыч моргнул. — А, это вроде как это… лиса пустынная, я чё-то такое слышал?
— Нет. Это не пустынная лиса. Это магическое существо. Третий класс редкости. На легальном рынке такой зверёк стоит как неновая иномарка среднего класса. Тысяч четыреста, если на хорошем экземпляре. Пятьсот если с родословной.
Панкратыч побелел. Глаза у него расширились. Он посмотрел на зверька, потом на меня, потом снова на зверька, и руки у него задрожали.
— Четыреста… тысяч? — хрипло переспросил он.
— Это нижний край, Семён Панкратыч. Верхний до семисот, если найдётся коллекционер.
— Ё-моё…
Он сел прямо на табурет. Не по-стариковски, даже не по-солдатски — тяжело, с грохотом, как садятся люди, у которых ноги отказали. И смотрел теперь на зверька не с шпионским восторгом, а с ужасом.
— Покровский, — сипло выдохнул он, — я его на рынке купил. На Птичьем. У мужика с раскладного столика. Отдал… отдал за него восемьдесят тысяч. Мне казалось, что за такого зверя и то дорого, что-то с ним нечисто — может, больной, может, с изъяном… Сколько, говоришь, тысяч?
— Четыреста минимум.
— И этот мужик с раскладного столика его за восемьдесят тыщ отдал?
— Значит, контрабанда. Фенек к нам попал в обход таможни и реестра, отсюда и ценник смешной — перекупщик сбывает быстро, без вопросов, за живые деньги и без бумаг. Их же везут партиями в нестандартной таре, в термобоксах из-под импортной рыбы или в грузовых ящиках с «одеждой из Дубая», — и потом распихивают мелочёвкой по рынкам. Зверь на учёт нигде не поставлен, чипа в нём нет, официально он как бы не существует. Под землёй, на поверхности, у какого-то чёрта в кармане — кому повезёт.
Панкратыч уронил голову на руки. Посидел так секунд десять. Потом поднял на меня глаза.
— Покровский. А выдать могут?
— В каком смысле?
— Ну, в том… если его ищут. По чипу, или как вы там, по Ядру. И я сяду?
Я задумался.
Жемчужный фенек на легальном рынке ходит с паспортом, номером и записью в общем реестре — это правда. Но импортный зверь, завезённый в обход таможни, в реестре отсутствует с момента выхода из материнской клетки: его просто нет в базе, не на кого жаловаться и некому заявлять о пропаже. Такой фенек юридически — призрак. Для владельца это одновременно удобно (никто не найдёт) и неудобно (нельзя оформить ветеринарное обслуживание, страховку, вывоз за границу и всё прочее). Панкратыч влип ровно на этой второй стороне.
— Семён Панкратыч, — медленно произнёс я. — Всё не так плохо, как вам кажется. Но всё же не очень хорошо.
— Говори как есть.
— Хорошая новость: скорее всего, этого фенека никто конкретно не ищет. В базе его никогда не было, хозяина с заявлением в полицию — тоже. Везли партией, втридешева сбросили у перекупщика, а тот распихал по своим. На вас никто по чипу не выйдет.
Панкратыч выдохнул — с таким облегчением, что у него в груди даже свистнуло.
— Теперь плохая, — я поднял палец.
Глава 9
— Ядро у фенека шестого уровня, — продолжил я, — не каждый браслет этот диапазон тянет. Но если я сейчас пропишу его в журнал — в реестр ветеринарной службы автоматически уйдёт сигнал: «В такой-то клинике регистрируется существо редкого класса». А через день-два ко мне приедет проверка с вопросом, откуда у Пет-пункта на окраине легально взялся фенек. Из документов у нас предъявить нечего.
— А если не регистрировать? — осторожно спросил Панкратыч.
— Не регистрировать нельзя. Если у фенека будут проблемы со здоровьем, а у него обязательно будут — зверь импортный, климат ему чужой, стресс переезда огромный, — он попадёт ко мне в клинику. А клиника без регистрации редкого класса — это незаконное содержание. И тогда сяду уже я.
Панкратыч снова посидел молча. Переварил.
— Ладно. А если, — он посмотрел на меня исподлобья, — я его… ну… отпущу? Куда-нибудь в лес. Сам пусть живёт.
Я посмотрел на зверька. Маленького, с большими ушами, с доверчивым взглядом и пульсирующей перламутровой шерстью. В апрельский питерский лес, с его тающим снегом, мокрой землёй и болотами. С хищниками, расплодившимися в пригородах во все эпохи. С холодом, от которого у крохотного существа с тропической родословной тельце за три часа остынет.
— Не переживёт, — ответил я. — Фенеки живут в сухих тёплых климатах. В Питере он в лесу замёрзнет к утру.
Панкратыч ещё раз выругался. Уже тихо, с чувством, с пожеланием всем сразу: фенеку, мужику с Птичьего, собственной жадности и питерской погоде.
Я смотрел на него, и в голове крутилось одно и то же. Панкратыч — человек хороший, надёжный, в трудную минуту за своих встаёт горой. Но есть у него одно дивное свойство: каждый раз, когда ему нужно кому-то сделать приятное, он с математической точностью выбирает тот вариант, который обернётся геморроем для всей округи. То Шипучку-мимика Валентине в подарочной коробочке, то теперь фенека контрабандного. Ну взял бы кольцо, Семён Панкратыч. Золотую цепочку. Серьги с жемчугом. Да хоть бы букет подсолнухов, в конце концов, Валентина Степановна всё равно растаяла бы. Нет, надо было непременно питомца из-под полы.