Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 22)
Потому что перед глазами стояла одна и та же картинка. Снежный барсёнок, впервые вставший на задние лапы. Саламандра, пускающая карамельные пузыри в тазу. Сова-марксист, торжественно оглашающая приговор буржуазии поверх тарелки с мясным кормом. Пухлежуй с обрубком хвоста, сопящий у Саниных ног. Все они.
Если она сейчас повернётся и уйдёт их увезут.
И тогда рифлёная подошва её ботинок, оторванная подкладка куртки и мокрая рука с выловленными из лужи ключами станут неважны. Потому что в жизни некоторые вещи важнее её личной неуклюжести, и таких вещей на свете немного, а вот эта как раз из них.
— Саня, — тихо сказала она. — Иду.
Он ещё раз сжал её локоть. Они уже подходили к кафе.
Колокольчик звякнул над дверью.
Ксюша осталась стоять у стены. Стала считать удары сердца.
Один. Два. Три.
Сердечко на кирпиче смотрело на неё выцветшим розовым.
Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать.
Она глубоко вдохнула.
На счёт двадцать два она оторвалась от стены и пошла.
Колокольчик над дверью кофейни звякнул вторично, без особенной претензии.
Ксюша шагнула внутрь. Тёплый запах кофе, ванильных булочек и жареных сырников ударил в лицо, и на секунду она забыла, зачем пришла, — желудок у неё свело от голода, и мелькнула безумная мысль заказать сырник и сесть к окну, как обычная девушка в будний день.
Секунда прошла. Она взяла себя в руки и обвела взглядом зал.
Столик у окна. Третий от входа, как и описывал Саня. За столиком сидела Комарова. Синий казённый костюм, прямая спина, плотно сжатые губы. Перед ней стояла чашка кофе, раскрытый блокнот, ручка. А напротив…
А напротив, на стуле, сидел мужчина.
Ксюша похолодела.
Мужик был противный на вид. Не в прямом, бытовом смысле противный, а так, как бывают противными люди с неприязненной сущностью, прописанной на лице крупными буквами.
Лет сорока пяти, с седеющими висками, в дорогом сером костюме, с галстуком в мелкую бордовую клетку. Лицо — прилизанное, ровное, с тонкими губами и маленькими глазами, засевшими в складках век. В руке стакан с водой, у ноги кожаный дипломат из тех, с какими в советское время ходили партийные работники среднего звена.
Сердце у Ксюши провалилось. Она слышала как Комарова называла его Сидоров.
Саня в этот момент стоял у стойки и заказывал кофе. По его напрягшейся спине, по тому, как коротко он стрельнул взглядом в сторону столика и тут же отвернулся, Ксюша поняла: Саня Сидорова тоже увидел. И ситуация, по его оценке, только что стала в разы сложнее.
Она подошла к стойке с другой стороны, сделала вид, что изучает витрину с пирожными. Встала так, чтобы Комарова не видела её лица.
— Чёрт, — Саня процедил слово одними губами, наклонившись к стойке и притворяясь, будто рассматривает меню. — Не успели. Этот Сидоров уже пришёл.
— Отменяем? — прошептала она, не поворачивая головы. В голосе её, помимо страха, Ксюша с удивлением расслышала и надежду — маленькую, но реальную.
— Отменяем? — Саня повернулся к ней, и глаза у него загорелись тем самым шальным азартом, от которого у неё каждый раз потом болела голова и саднила совесть. — Ты с ума сошла? Нет, Ксюх. Ничего не изменилось. Просто теперь у нас уровень «Хардкор».
— Хардкор?
— Буду отвлекать обоих. Сразу. Плотно. Чтобы они даже на секунду глаза друг от друга оторвать не успели. А ты работаешь по тому же сценарию — подходишь, забираешь, уходишь. Только действовать надо в два раза быстрее. Ясно?
Ответа у неё не было. Только взгляд — на Сидорова, на его прилизанное лицо, на аккуратно выложенные на стол руки с короткими ухоженными ногтями, на дипломат у ноги. Ксюше казалось, что отвлечь такого человека нельзя ни в какую сторону. Он сидел на стуле, как на троне, и вся его поза говорила: «Я здесь по делу, меня ничем не сбить, посторонних не замечаю».
— Саня, — прошептала она, — он же спец, наверное. Он же тоже в системе. Его не возьмёшь на «какой пирожок». Он тренированный.
— Все люди тренированные, — Саня потёр подбородок, и в глазах его заработали шестерёнки. — Вопрос в том, к чему конкретно тренированы. Он тренирован игнорировать обычную суету. А вот необычную…
Он не договорил. Голова у него на полградуса повернулась вправо, взгляд зацепился за что-то в районе служебного входа, и на лице медленно, как расцветает мухомор в сыром лесу, расплылась улыбка.
Ксюша проследила направление его взгляда.
На спинке стула, придвинутого к служебной двери, висел клеёнчатый фартук. Тёмно-красный, с логотипом кофейни на груди. На кармане — пластиковая карточка-бейджик на прищепке. С расстояния пяти метров Ксюша разобрала только первые буквы: «Саб…»
— Ой нет, — прошептала она.
— Ой да, — шёпотом ответил Саня, не отрывая взгляда от фартука. — Ксюх. Пользуйся моментом.
И шагнул к стулу.
Что было дальше, Ксюша запомнила с особой расфокусированной яркостью, с такой запоминают события в очень опасных ситуациях. Детали резкие. Промежутки между деталями смазанные.
Саня подошёл к стулу. Снял со спинки фартук — одним плавным движением, как карманник снимает кошелёк, — и уже на втором шаге в сторону столика накинул его через голову, затянул завязки за спиной. На бейджике Ксюша теперь разглядела, что написано «Сабрина».
Выражение лица у Сани преобразилось. Из шебутного контрабандиста он на глазах превратился в чрезмерно услужливого, улыбчивого до навязчивости, хозяйственного работника общепита с той специфической энергией, с которой начинающие официантки в первый день стажировки носятся по залу, лезут ко всем с салфетками и проливают на клиентов суп.
Со стойки Саня подхватил пустой пластмассовый поднос. Из кармана фартука выудил серую тряпку — видимо, такую же, как в арсенале каждой кофейни на свете, серо-жёлто-несвежую. И зашагал к столику Комаровой.
Персонала в кафе, как впрочем и народа не было. В такую рань, администрация не выводит большую смену. Это сыграло Сане на руку.
— Доброе у-тро-о-о! — пропел он жизнерадостно, подходя к столу. — Дамы и господа, я ваш официант, очень приятно познакомиться! Комплимент от шеф-повара!
Комарова подняла на него взгляд. В её глазах плескалось отдалённо похожее на когнитивный диссонанс, потому что вид перед ней открывался противоречивый: бейджик «Сабрина», фартук на грубом мужском торсе, щетина на подбородке, знакомое лицо с жёлто-зелёным фингалом под глазом.
— Какой комплимент? — процедила она. — Молодой человек, вы вообще кто такой? Я вас не вызывала.
— А комплименты и не вызываются! — с готовностью объяснил Саня. — Комплименты — это такая штука, которую приносят, когда у кофейни юбилей или спецакция! Вот у нас сегодня как раз спецакция!
Он ринулся вперёд и поставил пустой поднос прямо на крышку сидоровского дипломата — с таким сочным пластмассовым шлепком, от которого дипломат качнулся и чуть сдвинулся с места.
Сидоров вздрогнул.
— Молодой человек!
— Минуточку! — Саня уже разворачивал тряпку над столом. — Извините, тут крошки! От предыдущего клиента! Сейчас всё уберём!
И он принялся энергично елозить тряпкой по столешнице, но елозил не на стороне Комаровой, как полагалось бы честному официанту, а на стороне Сидорова. Тряпка ходила по его половине стола с таким размахом, что крошки, пылинки и остатки сахарного песка летели весёлыми дробинками в воздух и оседали на сидоровских брюках. Дорогих, серых, явно недешёвых. Сидоров попытался отдёрнуть колено.
— Осторожнее! — прошипел он. — Вы мне брюки пачкаете!
— Ой, простите! — Саня склонился над ним ещё ниже, сшиб локтем стакан с водой (ничего не разлил, чудом), потянулся к его галстуку. — Ой, а у вас тут пятнышко! Прямо на лацкане! Сейчас затру!
— Не смейте! — Сидоров вздёрнулся на стуле, лицо его пошло пятнами. — Отойдите! Я вам сказал! Убирайтесь!
— А вы соевое молоко пьёте? — не отвлекаясь, продолжал Саня, уже пристраивая тряпку к сидоровскому рукаву, будто намеревался его собственноручно протереть. — У нас есть замечательное соевое молоко! А безглютеновые круассаны пробовали⁈ Сегодня спецакция, по скидке, только для вас! Вот прямо сейчас принесу!
Комарова сначала пыталась что-то сказать, потом рот у неё приоткрылся и закрылся, потом она посмотрела на Саню пристально. Она явно что-то начинала подозревать, но Саня крутился вокруг Сидорова так плотно, что глаза Комаровой невольно притягивались к обоим — к Сане, грохочущему подносом, и к Сидорову, защищающемуся от навязчивого сервиса.
Ксюша в этот момент уже двигалась.
И вот тут случилось то, чего она сама от себя не ожидала.
В обычные минуты её жизни Ксюша Мельникова не могла пройти мимо ни одного стула, не задев бедром стол. Она натыкалась на стеллажи, роняла лотки, путала правую ногу с левой и однажды на школьной физкультуре упала, пытаясь сделать «ласточку», так неудачно, что приземлилась на учительский свисток.
Но были моменты, когда всё это пропадало.
Эти моменты Ксюша в первый раз заметила в клинике, на операции Теневого Лори, — когда Михаил Алексеевич велел ей держать ретрактор над вскрытым Ядром. У неё тогда отключилось ощущение собственного тела.
Остались только пальцы на инструменте, дыхание зверя на столе и спокойный голос Михи, перечисляющий шаги: подвинь, держи, отпусти. В эти моменты её рука становилась стальной, а каждое движение — точным до миллиметра.
Хирургический режим. Миха это так называл.