Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 20)

Я обошёл всех. Проверил показатели на браслете, пощупал температуры, глянул на корм. Всё в норме. Звери в порядке.

А вот с документами у меня был не порядок.

Я вернулся в приёмную, сел за стол, включил ноутбук.

На форумах ждала засада. ВетРег_Спб оказался ловушкой. Любой другой контакт через сеть — потенциальная новая ловушка, потому что моё имя уже, видимо, было в списке наблюдения, и оперативники меня пасли.

Что оставалось? На поклон к Золотарёву с просьбой о помощи — безумие. К Чингизу за вторым кредитом на покупку левых паспортов через криминальные связи — самоубийство. Честно оформить зверей через легальные процедуры — за три дня не успею, за три недели — может быть, и то без гарантий.

Чай остыл в кружке. Я отпил, уже без удовольствия, просто потому что надо было чем-то занять руки.

Саня был прав, как ни крути. По ситуации — прав. Да и по сути прав. Бланки Комаровой — это самый простой, быстрый и надёжный способ решить проблему. Один раз, аккуратно, без последствий — и у меня в руках инструмент, который закрывает все вопросы на ближайшие годы.

Но я запретил. И запретил правильно. Потому что один раз переступишь черту — и потом вся жизнь катится по наклонной. Я знал людей, которые начинали с такой же «одной маленькой операции для благой цели» и заканчивали на кладбище через пять лет.

И всё-таки мысль сидела в голове, как заноза под ногтём, и чем больше я пытался её вытеснить, тем настойчивее она возвращалась.

Я закрыл ноутбук. Встал. Пошёл ставить чайник, просто чтобы разорвать круг собственных мыслей физическим движением, и в этот момент…

Входная дверь взорвалась.

Не в буквальном смысле, конечно. Но стук был такой, что я подумал, будто её с разбегу бодает носорог.

Бух-бух-бух-бух-БУХ!

Пять ударов, кулаком, с короткими интервалами, и каждый удар — такой, что у меня задрожала лампа на столе. Я подошёл к двери, глянул в глазок.

На крыльце, перекрывая собой всё поле обзора, стоял Панкратыч.

Взъерошенный. Лицо красное — то ли от холода, то ли от волнения, а скорее от того и другого сразу. Воротник старой военной куртки перекошен, шарф болтается на одном плече. И под курткой, на груди, под застёжкой — что-то круглится. Что-то, что он придерживает ладонью изнутри, очень бережно.

Я открыл замок, распахнул дверь.

— Панкра…

— Покровский! — прорычал он свистящим полушёпотом, и это был не тот громовой бас, от которого в прошлый раз сотрясались стены моего пункта из-за сгоревшего линолеума. Это был полушёпот-команда, из окопов под артобстрелом. — А ну, закрывай дверь! Быстро!

Он протиснулся внутрь, едва не снеся меня плечом. Прошёл в приёмную, обернулся и ткнул пальцем в дверь за моей спиной.

— Дверь! Запирай! На засов, Покровский! И шторы задёрни! — рыкнул он.

Я послушно повернул ключ в замке. Опустил жалюзи до упора. Панкратыч к этому моменту стоял посреди приёмной, оглядывался со шпионской интенсивностью, и в каждое движение вкладывал столько скрытности, сколько обычно вкладывается в побег из концлагеря.

— Семён Панкратыч, — спокойно произнёс я, — что стряслось?

Он посмотрел на меня. Маленькие глаза под густыми бровями горели, как два уголька в печи. Губы дрожали. Руки у него — большие, грубые, с рубцами от давних военных дел — тряслись мелкой частой дрожью, и трясло его, судя по всему, не от холода.

— Покровский… — он облизнул губы. — Покровский, ты… ты спец? Ты же спец?

— По животным — да. По вам лично — нет.

— По животным! Вот по животным мне и надо!

Он оглянулся на дверь. Скользнул взглядом к окну. Вернулся к двери ещё раз с таким видом, будто ожидал, что сквозь кирпичную кладку сейчас полезут агенты спецслужб.

— Покровский, — выдохнул он. — Посмотри. Посмотри мне в лицо и скажи как специалист, чтобы я понимал. Это вообще нормальная животина? Или мне опять бракованную подсунули? Или я… или я сам с ума съехал, и у меня глюки?

Руки его нырнули под куртку. Вытащили свёрток — небольшой, завёрнутый в старый клетчатый платок, из тех, в которых дачники носят огурцы с грядки. Панкратыч держал свёрток обеими ладонями, бережно, будто в нём лежала граната.

Дышал он часто, ртом, как после пробежки.

Опустился на колено. Осторожно, по-стариковски, прижимая свёрток к груди.

Положил платок на пол.

Развернул.

Первый уголок. За ним — второй. Третий. Четвёртый.

Я наклонился. Смотрел сверху вниз в развёрнутый платок.

Секунду я не мог пошевелиться. Дыхание остановилось, и моргать тоже разучился — зрачки мои расфокусировались и снова сфокусировались, и вместе с фокусом вернулось сознание, только теперь сознание работало в режиме, в котором оно работает у врача, увидевшего на столе что-то невозможное.

Мозг мой сначала сказал: «Этого не бывает».

Потом поправился: «Этого не может быть прямо здесь, в Пет-пункте на окраине Питера, на клетчатом платке, в руках у моего арендодателя».

А потом, ещё через полсекунды, констатировал: «И тем не менее, оно здесь лежит. И с этим надо разобраться».

Ксюша вышла из автобуса на «Адмиралтейской», и первым, что она почувствовала, был холодный ветер с Невы. Который лез в воротник куртки, забирался под шарф, щипал щёки и, кажется, пытался отдельно прихватить очки, чтобы они слетели и улетели в канал.

Она поправила очки пальцем, подтянула шарф повыше и одёрнула рюкзак за плечом. Брелок-котёнок качнулся, она машинально коснулась его — и пошла в ту сторону, куда велел идти Саня.

По сообщению, которое пришло в семь двадцать утра. Короткое, деловое, с интонацией генерального штаба: «Подъезжай к десяти на адмиралтейскую. Жди за углом дома двадцать по садовой. Срочно. Шестаков».

Ксюша тогда прочитала сообщение, уставившись в потолок. Потом перечитала — ещё и ещё раз.

Сердце в груди ранним утром сделало странное движение — провалилось куда-то вниз, а потом вернулось на место, но уже стало биться чаще.

«Что это?» — подумала она.

Варианты множились в голове, как котята в песочнице. Вдруг он что-то узнал про инспектора? Может, попал в переделку и просит помощи? Или придумал очередную авантюру и хочет её обсудить вживую? Или…

А потом пришёл самый неприятный вариант.

А вдруг это свидание?

Ксюша села на кровать. Плотно. Положила ладони, проверила пульс на запястье.

Семьдесят четыре. Слегка учащённый. Учитывая физическое состояние покоя — очень учащённый.

«Нет, — строго сказала она себе. — Это не свидание. Это Шестаков. Он же уронил на инспекторшу чай. Он же ходил в клинике в розовом фартуке. Он же украл у контрабандистов яйцо Теневой Гончей и засунул его в желудок собственного питомца. Ни один нормальный парень такого не делает. А если и делает — он точно для свиданий не годится».

Пульс чуть успокоился. Семьдесят.

«С другой стороны, — возразила ей другая, куда более впечатлительная часть, — у него улыбка. И он смешной. И он Михаила Алексеевича слушается. И вчера, когда Комарова на него орала — „Кто вас только на свет произвёл⁈“ — он был такой трогательный в этом своём покаянии, у меня даже…»

Пульс снова полез вверх. Семьдесят пять. Восемьдесят.

«ОЙ НЕТ. Нет-нет-нет, — мысленно замахала руками Ксюша. — Только не это. Я не готова. Совершенно, ни капли не готова! У меня же в голове ещё не разобрано, что к чему, а он обаятельный, заговорить может, и я же ни разу не…»

Она вскочила с кровати. Прошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

На неё смотрела девушка с растрёпанными после сна волосами, в мятой пижаме с котиками, в больших круглых очках. Лицо — бледное, глаза — серые, волосы — тёмно-русые, ничего особо выдающегося. Обычная Ксюша. Ассистент ветеринара. Коллекционер брелков. Любительница таро-карт и ромашкового чая.

«Хорошо, — сказала она себе. — Даже если это свидание — я не готова. Значит, надо быть строгой. Сдержанной. Неприступной. Деловой».

Она открыла шкаф. Посмотрела на свои вещи. Свитер с оленем — не подходит, слишком по-домашнему. Платье в ромашках — не подходит, слишком легкомысленно. Джинсы и водолазка чёрная — подходит, строго, деловито, без сигналов.

Оделась в чёрную водолазку. Натянула джинсы. Посмотрелась в зеркало — получилась девушка в отпуске. Хорошо.

Шарф. Куртка. Рюкзак с брелоком. Очки. Дверь.

Сейчас она шла от «Адмиралтейской» к Садовой, поправляя на ходу очки и беззвучно репетируя эту фразу. «Шестаков. Что случилось?». Голос в голове звучал уверенно. Холодно.

За углом дома двадцать на Садовой стоял человек.

Воротник куртки поднят до ушей. Голова втянута в плечи. Руки в карманах. Поза такая, будто он стоит тут уже час, продрог до костей, но стоит принципиально, потому что не может шелохнуться, иначе раскроет позицию.