Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 19)
— Мих! — выдохнул Саня. — Ты представь! Это же подарок судьбы! Нам не надо никого искать в даркнете, не надо нарываться на подставу, не надо платить полтинник непонятно кому! Мы просто возьмём их! Экспроприируем, как Робин Гуд! У зажиточных бюрократов — для нуждающихся зверей!
Ксюша поперхнулась чаем. Закашлялась в кулачок, сбила очки на кончик носа, беспомощно посмотрела на меня.
Я сидел. Медленно ставил кружку на стол. Смотрел на Саню так, как смотрят на человека, который только что предложил вскрыть вену ради эффектной фотографии.
— Саня, — произнёс я ровно, — ты меня знаешь.
— Знаю, Мих, — кивнул он.
— Ты знаешь, что меня тянуло на много разных глупостей. Спасать чужих зверей, брать кредит у Чингиза, ломиться в элитный госпиталь посреди ночи, травить боевых гепардов полынью. Я авантюрист в душе, Саня. Не такой… авантюрный, как ты, но авантюрист.
— Ну, — осторожно сказал Саня.
— Мы не будем красть вещдоки у государственного инспектора. Это не серая шалость, это не партизанская медицина и не розыгрыш по-дружески. Это статья сто шестьдесят вторая Уголовного кодекса, разбой, группой лиц по предварительному сговору, от восьми до пятнадцати с конфискацией имущества. Сверху — статья двести девяносто восьмая, воспрепятствование осуществлению правосудия, и отдельной строкой кража государственных бланков строгой отчётности. У тебя и так фингал под глазом, а у меня — Золотарёв и полный стационар нелегального зверья. Для полного счастья не хватает только организованной преступной группы.
Саня ссутулился. Улыбка погасла, азарт в глазах приугас, и он стал похож на пса, которому показали мяч, а потом убрали за спину.
— Мих, ну я же про дело. Я же для зверей.
— Саня, — я наклонился к нему через стол. — Ты хоть примерно представляешь, как допрашивают по сто шестьдесят второй? Я тебе на пальцах объясню. Тебя берут в тёмном углу, на тебя вешают троих понятых и адвоката. Адвокат по назначению спит на допросе. Следователь бьёт тебя не кулаками — бьёт вопросами, в той последовательности, в которой у тебя путаются воспоминания. Ты подписываешь всё, на что укажут пальцем, потому что не спал трое суток и уже не соображаешь. Потом ты едешь в суд и получаешь свой срок. Через восемь лет ты выходишь, и никакого Пухлежуя у тебя уже нет, потому что в стационаре его давно распилили на анализы, а потом сожгли в крематории биологических отходов. Это называется — «для зверей».
Саня смотрел на меня. Улыбка окончательно исчезла, и на её месте проступило детское, растерянное выражение, с которым он когда-то, лет десять назад, смотрел на меня во дворе, когда у него в очередной раз пропали деньги от мамы на обед, а я делился с ним бутербродом и говорил, что всё как-нибудь образуется.
— Понял, — тихо сказал он.
— Точно понял?
— Точно. Извини, Мих. Я не подумал.
— Ты никогда не думаешь, Саня. В этом твоя беда и твоё единственное преимущество. Ты живой. Но живой человек без головы — это заготовка для покойника.
Ксюша сидела, не смея пошевелиться. Очки у неё сползли уже совсем низко, и она, кажется, впервые в жизни забыла их поправить. Смотрела в стол.
Я выдохнул. Спрятал за выдохом раздражение, усталость, лёгкое сосущее чувство под ребром, понимая, что делами управлять я могу, а людьми — далеко не всегда.
— Ну всё, — я хлопнул ладонью по столу, и оба вздрогнули. — Тема закрыта. Бланки обсуждать не будем. И придумывать тоже не будем. Никаких ночных рейдов на кофейню, никаких засад у вокзала, никаких совместных подвигов. Документы я найду сам, по-своему, другим способом.
— Как? — спросила Ксюша тихо.
— Есть у меня пара идей. В Питере достаточно честных людей с нужными связями, я кое-кого вспомнил. Завтра с утра пройдусь, поговорю.
Соврал я уверенно. Лицо держал ровно. Голос не дрогнул. Говорить неправду я умел так, чтобы на неё опирались, как на табуретку, и подлог не замечался. Умение это — побочный продукт долгой жизни в корпоративной медицине, где честность означала увольнение, а вежливая ложь — сохранение должности. Полезный навык.
Ксюша кивнула. Саня — тоже.
— А вас я отпускаю, — я встал со стула. — У вас официально два выходных. Отсыпайтесь, ходите в кино, гуляйте, ешьте мороженое. Саня, тебе особое распоряжение: не лезь никуда, и не геройствуй. Просто живи, сколько можешь, обычной жизнью. Посмотри сериал какой-нибудь. У тебя дома сериалы смотреть нечем?
— Мих, — Саня вскинулся, — а клиника?
— Клиника завтра закрыта. Санитарный день, я один разберусь. Послезавтра — тоже, скорее всего. Приходите в среду утром. Мне нужно время, чтобы разобраться с документами. А вам нужно отдохнуть.
— Но…
— Шестаков. Я сказал. Разговор окончен.
Он открыл было рот. Посмотрел мне в лицо. И закрыл.
— Ладно, — пробурчал он. — По домам так по домам. Только, Мих, если что — звони, — сказал он.
— Позвоню, — я улыбнулся одной стороной рта. — Хотя ничего такого не случится. Обещаю.
Ксюша встала, одёрнула халат, сняла его, повесила на крючок у двери. Халат качнулся, рукав задел пустой рукав Саниной куртки, ткань хлопнула о ткань с тем тихим бытовым звуком, с которого в обычных домах начинается обычный вечер.
Она надела свою куртку. Рюкзак с брелоком-котёнком закинула за плечо. На пороге обернулась и поймала мой взгляд.
— Михаил Алексеевич… — начала она.
— Да?
— Вы же не… ну… глупостей не наделаете?
Я посмотрел на неё.
— Ксюш, — ровно ответил я. — Поздно, дорогая. Я уже в том возрасте, когда глупостей не делают. Их совершают молча, по плану и в одиночку.
Она смотрела на меня ещё секунду. Что-то в её лице дрогнуло, и я понял, что фразу эту она запомнит надолго. Ведь я был ненамного старше её.
— Спокойной ночи, — тихо сказала она. И вышла.
Саня ушёл следом. Я остался один в приёмной. Три пустые кружки на столе. Запах чабреца, антисептика и остывшего чая. Лампа гудит. Из стационара доносилось тихое посапывание Пуховика и мерный шум нейтрализатора в боксе Шипучки.
Я подошёл к окну. Отогнул жалюзи.
Кафе «У Марины» уже опустело. Комаровой за третьим столиком не было — она, наверное, уехала домой собирать чемодан, зубную щётку и копию приказа о командировке. Завтра в двенадцать утра — электричка в Зеленогорск.
Так, теперь у меня есть три дня.
Утро встало серое, тяжёлое, с тем особым апрельским светом, в котором всё вокруг выглядит слегка постиранным и плохо отжатым.
Я зашел в клинику в восемь. Табличку «Закрыто» на дверь повесил, жалюзи опустил до половины, свет зажёг только в стационаре и в операционной. Снаружи Пет-пункт выглядел мёртвым. Внутри шла обычная утренняя рутина, которую обычно я совмещал с приёмом, а сегодня — мог провести спокойно, в своё удовольствие.
Кормёжка.
В стационаре пахло подогретым кормом, эфирной мятой и тёплой шерстью. Пуховик у меня сегодня первый по очереди — потому что барсёнок за ночь проголодался и тыкался мордой в решётку бокса с таким видом, будто я его подвёл лично. Я открыл дверцу, взял миску, поставил на пол, и Пуховик немедленно полез к ней обеими передними лапами, ткнулся в оленину носом и зачавкал.
— Ну-ну. Манеры на месте, — улыбнулся я.
Барсёнок поднял на меня глаза. Чмокнул губами, утопил нос в миске, снова зачавкал.
Я потрепал его по загривку. Шерсть у Пуховика росла медленно, клочьями, и по хребту её ещё не хватало, но лапы уже стояли крепко, и задние, месяц назад парализованные, теперь работали почти наравне с передними. Через полгода-год уже не будет видно разницы с дикими сородичами. А пока — реабилитация, массаж, мясо, витамины.
Искорка в соседнем боксе уже хрустела своим. Особый сухой корм с минеральной присадкой — брикеты размером с костяшку домино, твёрдые, как галька, и пахнущие серой. Саламандра захватывала их языком, втягивала в пасть и размалывала челюстями с тем ровным костяным хрустом, от которого неподготовленный человек ежится.
Рубиновая чешуя блестела, гребень на хребте пульсировал ровным тёплым светом, и температура в боксе держалась на уютных сорока пяти — идеально для саламандры третьего уровня.
Шипучка в своём террариуме сидела на камне, прикрыв глаза. Перед ней была миска с нейтрализованной органикой, кусочки куриного желудка в щелочной заливке. Мимик лениво тянулся к миске языком — длинным, раздвоенным, переливающимся, — подцеплял кусочек, втягивал и опять застывал. Пищеварение у неё медленное, энергозатраты минимальные, и большую часть дня она проводила в состоянии, среднем между сном и засадой.
Феликс в клетке сидел на жёрдочке, прищурив один глаз. Второй смотрел на меня с тем выражением, с которым старый профессор смотрит на опоздавшего на лекцию студента. Я молча поставил ему плошку с мясным кормом — обогащённый рацион для эволюционировавшей совы, с витаминным комплексом, сбалансированный по белку.
— Буржуазный корм, — прокомментировал Феликс скрипуче. — Предназначенный для подавления классового сознания через удовлетворение базовых потребностей.
— Ешь давай, Ильич. Революция на пустой желудок не делается.
Феликс помолчал. Одним глазом глянул на плошку. Вторым — на меня. Потом слез с жёрдочки, подошёл к плошке и начал есть — с достоинством, не спеша, стараясь не уронить марксистскую осанку.
Пухлежуй лежал под боксом Пуховика — почему-то именно там ему нравилось спать, — и во сне облизывал собственную лапу. Я поставил перед ним миску с кашей, и Пухлежуй, не открывая глаз, приподнял морду, потянулся к миске и зачавкал, по-прежнему с закрытыми глазами. Эволюция.