Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 16)

Повисла пауза, в которой что-то очень тихо треснуло. Может быть, терпение Олеси, может быть, логика вселенной.

Она что-то сказала, и Саня развернулся всем корпусом к Олесе, продолжая разговор, и в повороте этом — я увидел через окно совершенно чётко — его широкая спина в чёрном худи закрыла обзор Комаровой ровно на ту площадь витрины, за которой располагалось наше крыльцо.

Бабушка тем временем дёрнула ручку.

Дверь не поддалась.

Бабушка нахмурилась, дёрнула сильнее. Ничего. Потянула на себя, потом толкнула от себя — опять мимо. На лице её появилось пенсионерское возмущение.

Ксюша в эту секунду подскочила к форточке, приоткрыла её на ширину ладони и втиснула в щель своё отрепетированное лицо.

— Ой! — жалобно пискнула она. — Ой, бабуленька, простите, ради бога! У нас в стационаре крупный пет оторвался и дверь заблокировал, мы разблокировать пытаемся, Михаил Алексеевич прямо сейчас с ним бьётся! Вы во двор обойдите, пожалуйста, в переулок, там чёрный ход, постучите — он откроет! И скидочку вам сделаем, десять процентов за неудобство!

Текст Ксюша выдала залпом, взахлёб, с самой жалостливой интонацией. Бабушка проморгалась, отступила на шаг и заглянула в форточку.

— Дитятко, — сочувственно произнесла она, — а зверь-то хоть не ядовитый? А то я с Мурзилкой…

— Не ядовитый, не ядовитый! — зачастила Ксюша. — Просто крупный и упрямый! Вы идите, идите, сейчас откроют!

— А скидочка — это хорошо… — бабушка уже разворачивалась. — А то Мурзилка третий день кашляет, а Тамарка, сноха, говорит — сама его лечи, старая я, мне некогда…

Она похлопала по переноске ладонью, успокаивая кашляющего Мурзилку, и засеменила к углу дома.

В кафе Саня всё ещё беседовал с Олесей про что-то. Комарова уже дёрнулась посмотреть в окно, но её обзор перекрывала всё та же спина в худи, шевелящаяся достаточно активно, чтобы сквозь неё было не разглядеть, что за пешеход только что удалился от нашего крыльца.

Я метнулся через приёмную, стационар, потом через маленький коридор к задней двери. Открыл её как раз в тот момент, когда бабушка вынырнула из переулка, катя за собой тележку и бормоча что-то ласковое в сторону переноски.

Я провёл её в операционную. Пока доставал стетоскоп, бабушка устроилась на стуле и начала обстоятельный рассказ о Мурзилкиных подвигах: как он украл у Тамарки серёжку, как грыз провод от гирлянды, как однажды устроил подсветку в туалете.

Хорёк сидел на столе и шмыгал носом, и шмыг у него был влажный, гулкий, с характерным мокротным присвистом, который у эфирных хорьков означает воспаление дыхательных мешков.

Стандартный случай. Ингаляции, капли, диета на три дня и к выходным он снова будет грызть провода.

Через двадцать минут она ушла, катя тележку по мокрому асфальту, и скрылась за углом.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной на секунду и выдохнул.

Первый клиент прошёл. Схема работает.

Из приёмной донёсся свистящий Ксюшин шёпот:

— Шеф! Ещё один!

Второй клиент был из категории «физиономии не забываются». Двухметровый мужик в кожаной куртке, широченный, с бородой лопатой и татуировкой «Рома» на кулаке. В руках эфирный английский бульдог.

Я увидел их в форточку как раз, когда они поворачивали к крыльцу.

В кафе Комарова как раз подняла голову от блокнота и глянула в окно. Прямо туда, на улицу, в тот самый сектор обзора, в котором сейчас находились Рома и его пыхтящий бульдог.

Тактическая ошибка. Момент плохой.

Саня тоже это просёк. Я увидел, как он резко подался вперёд и уронил со стола что-то блестящее — десятикопеечную россыпь.

Потом нагнулся. И полез за ней. Под соседний стул, под столик Комаровой — вот это уже было произведение искусства.

Я увидел через окно, как Саня встал на одно колено прямо у ножки её стула, нагнулся до уровня её голеней и принялся деловито собирать монетки, предварительно качнув стул с такой аккуратной неуклюжестью, что чашка на столе у инспекторши дёрнулась и кофе плеснул через край.

Комарова вскинулась.

Саня смотрел на неё снизу вверх с таким искренним покаянием, что я едва не зааплодировал.

Что-то сказал и полез головой чуть дальше под стол Комаровой, собирая монетки и задевая плечом её портфель, ножку стула и, кажется, саму инспекторшу в районе колен, отчего Комарова взвилась и заметалась на стуле, убирая ноги под себя и шипя какие-то слова, которые я не слышал, но по движению губ различил как «да что ж это такое!».

В общем, в эти сорок секунд Комаровой было не до улицы.

В это время Рома с бульдогом как раз проходили мимо крыльца. Ксюша через форточку уже махала им рукой и шипела «в переулок, в переулок, во двор, скидка!», и они послушно свернули, исчезнув за углом.

Я метнулся встречать.

К обеду мы приняли пятерых.

Каждый раз схема работала как швейцарский механизм. Саня в кафе отвлекал Комарову на мелочь и дурацкие вопросы. Ксюша в приёмной перенаправляла клиентов в переулок с такой жалостливой убедительностью, что половина из них приходила к чёрному ходу с уже готовым сочувствием к измученному доктору. Я принимал в операционной и выпускал через ту же заднюю дверь.

Комарова сидела за своим столиком, пила кофе за кофе и скребла ручкой в блокноте, ни о чём не догадываясь. Снаружи помещение Пет-пункта выглядело закрытым. Никакого движения у двери. Дверь с вывеской стояла запертой, жалюзи опущенными, и только жёлтый свет в глубине окон приёмной выдавал, что внутри кто-то есть — но это мог быть я, разбирающий бумаги, а не принимающий пациентов.

Идеальная конспирация. Временная, зыбкая, но пока рабочая.

В половину третьего пришло первое затишье. На улице поредело, следующий пациент был записан на пятнадцать ноль-ноль, и у нас образовалось окно — минут сорок на передышку.

Я сел за стол в приёмной. Ксюша плюхнулась на стул напротив и стянула халат — там, под ним, обнаружилась футболка, уже мокрая на спине.

Мой телефон пиликнул.

Сообщение от Сани: «Взяла борщ жуёт. Держитесь щас без меня полчаса».

Я показал Ксюше экран. Она хмыкнула и утёрла лоб тыльной стороной ладони.

— Михаил Алексеевич, — сказала она негромко.

— Да?

Она помолчала, подбирая слова.

— А почему мы, — осторожно начала она, — просто не заберём их по домам? На пару дней, пока эта… пока Комарова не отстанет. Я могу взять Пуховика. Саня — Пухлежуя. Вы — ну, кого-нибудь. Пересидим неделю, документы найдём, потом вернём.

Вопрос был хороший. Толковый, по делу, и в голове у меня уже крутились ответы.

— Ксюш, — я откинулся на стуле, сцепив пальцы на затылке. — Подумай. Куда ты заберёшь Пуховика?

— Домой. У меня кровать есть. Тумбочка. Он в тумбочке поспит.

— Хорошо. А что насчёт Искорки?

Ксюша открыла рот, закрыла. Попробовала ещё раз.

— Искорка…

— Искорка раскаляется до девяноста градусов, — ровно продолжил я. — Она недавно выжгла три куста, обуглила два тополя и расплавила пластиковую ванночку усиленного типа. Чихнёт у тебя в квартире — займётся подстилка. Кашлянёт — пойдёт огонь в вытяжку. Перепугается грохота лифта или громкого разговора из соседней квартиры — и полетит вся штукатурка. Это не зверь для съёмной однушки, Ксюша. Это передвижной камин.

Ксюша кивнула, опустив глаза.

— А Шипучка? — продолжил я. — У мимика в плевке серная кислота семидесятипроцентной концентрации. Одна случайная капля на ковёр — дырка до пола. На диван — прожжёт до пружин. На холодильник — разъест эмаль. Панкратыч, когда детёныша принёс, уже сковородку чугунную выбросил, потому что мимик на неё плюнул — и всё, чугуну амба.

— Ясно, — тихо сказала Ксюша.

— Феликс уже недавно сменил место жительства. Стресс ему противопоказан. А переезд в незнакомую квартиру, в незнакомый дом, к чужим запахам — это стресс высшей категории. У него может случиться откат, и тогда мы получим не говорящую сову-марксиста, а молчаливую, обиженную сову-неврастеника, которая откажется от корма и сядет на ветку думать о судьбах пролетариата. Это в лучшем случае. Он же и так уже угрожал голодовкой. В худшем — у него отключится какая-нибудь функция Ядра, и мы потеряем уникальный экземпляр, которому я до сих пор не могу поставить диагноз по видовой принадлежности.

— Поняла, — кивнула она.

— Пухлежуй. Этот хотя бы спокойный и к Сане привязан. Его теоретически можно было бы передержать. Но это лишь один из пяти.

Ксюша тихо хмыкнула.

— Мы их не можем таскать, как мебель, — закончил я. — Каждый зверь в стационаре с особыми требованиями по температуре, влажности, защите. У меня на них оборудование стоит, в квартиру его не поставишь. И если мы их рассуём по углам, проблем станет не меньше, а в десять раз больше. Мы просто поменяем одну большую проблему в виде инспекции — на пять маленьких, каждая из которых может закончиться пожаром, кислотным пятном на паркете или нервным срывом у совы.

Ксюша сидела, сцепив пальцы на столе. Очки сползли на самый кончик носа, и она даже не поправила их.

— Выходит, мы тут сидим ради того, чтобы им было удобно, — произнесла она медленно. — Не ради себя, не ради клиники, а ради них. Чтобы им тепло было, чтобы в стационаре, чтобы с оборудованием…