Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 13)

Внутри — другое дело. Внутри шестидесятилетний мозг досчитывал варианты и понимал: я выиграл бой, но не войну. Самоаудит — это отсрочка, но не защита. День, может два. Потом Комарова вернётся в третий раз, и на этот раз никакой пункт Регламента не спасёт, потому что рано или поздно Пет-пункт должен открыться, а когда он откроется — они войдут.

За это время нужно достать документы на пять единиц нелегального магического зверья.

Я подошёл к столу, открыл ноутбук, который просыпался несколько секунд. Мессенджер. Сообщение, набранное час назад и не отправленное.

Палец коснулся клавиши.

«Отправлено».

Из стационара послышался Санин голос — бодрый, жизнерадостный, с интонацией конферансье на третьем часе корпоратива:

— … а вот здесь у нас Пуховик! Снежный барс! Обратите внимание на лапки — реабилитация по авторской методике! А это Феликс, наша гордость! Говорящая сова! Феликс, скажи дяде что-нибудь!

Короткая пауза. И скрипучий, торжественный, не терпящий возражений голос из клетки:

— Буржуй! На тебе эксплуатация написана! Собственность — это кража!

Бородатый мужик за дверью стационара захохотал от души. Рыжик залаял.

Я прислонился к дверному косяку, закрыл глаза и позволил себе выдохнуть.

За два дня нужно достать документы. Работаем!

Дверь стационара распахнулась. Первым вышел бородатый мужик с Рыжиком на поводке, и лицо у него было такое, будто ему только что показали закулисье Цирка дю Солей. Глаза блестели, борода топорщилась от улыбки, а терьер на поводке крутил головой и тянул обратно — видимо, Пухлежуй не успел долизать ему второй ботинок.

За мужиком вышел Саня. Розовый фартук, как ни странно, сидел на нём естественнее, чем следовало бы, то ли привык, то ли роль экскурсовода добавила ему осанки.

— Слушайте, доктор! — мужик развернулся ко мне, и в голосе его плескалось неподдельное восхищение. — Какие у вас там звери шикарные! Саламандра — огонь, в прямом смысле! Барсёнок — чудо, ходит на задних лапках, как медвежонок! А этот толстенький, который мне ботинок жевал — это ж вообще плюшевый комок счастья! И сова! Сова говорящая! Она меня буржуем назвала, представляете⁈

— Представляю, — сказал я.

— Гениально. Я жене расскажу — не поверит. Ухо мы долечим, капли купим, придём ещё. Обязательно!

— Рыжику — по три капли, два раза в день, пять дней. Не пропускайте.

— Не пропустим! — мужик протянул мне руку, пожал крепко, по-медвежьи, и пошёл к задней двери, через которую Саня его вывел. — И жену приведу! У неё дымчатый сиамец, тоже ухо чешет! Семейная проблема!

Задняя дверь хлопнула. Голос мужика затих в переулке. Тишина вернулась в приёмную.

Ксюша стояла у стены подсобки. Спина прямая, руки вдоль тела, рулетка свисает с пояса, и ноги подрагивают — адреналин уходил, а на его место заползала слабость. Она сползла по стене на пол, села, обхватила колени и уставилась перед собой.

— Мы что… — голос тихий, надломленный, — реально закрываемся?

Саня опустился на подоконник. Пухлежуй запрыгнул следом, улёгся ему на колени и немедленно засопел, утомлённый экскурсионной деятельностью.

— Уходим в подполье, Мих? — в Саниных глазах горел тот самый безумный азарт, который в прошлый раз привёл его в подвал в Купчино с капсулой в желудке пухлежуя. — Будем принимать пациентов по секретному стуку? Три коротких, два длинных? Пароль — «Феликс не коммунист»?

— Никакого подполья, — оборвал я. — Разоримся за неделю. Аренду никто не отменял, лекарства стоят денег, и Пуховик съедает корма на две тысячи в день.

Я потёр переносицу. Усталость наваливалась — не физическая, а та, другая, бюрократическая, от которой стареешь не телом, а мозгом.

— Работаем, как работали. Саня дежурит на улице вдоль тротуара, с Пухлежуем, как будто гуляет. Увидел подозрительных — подал сигнал. Принимаем пациентов быстро и аккуратно, тихо, незаметно. Война только началась, — объяснил я.

Саня кивнул. Ксюша подняла голову и тоже кивнула — медленнее, тяжелее, как человек, принимающий факт, что жизнь усложнилась.

— Теперь главное, — я присел на стул и посмотрел на обоих. — Пуховика отмазать можно. Дикий ферал, подобран на улице, зарегистрирован как найдёныш по статье тридцать семь — это стандартная процедура, нужна только заявка и акт осмотра. Справлюсь за день.

— А остальные? — Ксюша спросила тем голосом, которым спрашивают про результат биопсии.

— Остальные — проблема. Искорка по базе мертва. Если инспекция просканирует чип и выяснит, что живая саламандра зарегистрирована на труп — это подделка медицинских документов и фальсификация данных о гибели актива. Шипучка — незарегистрированный ферал первой категории опасности, содержание в черте города запрещено вне специализированных центров. Феликс — вид не определён, паспортизация невозможна в принципе, пока нет классификации. И Пухлежуй…

Я посмотрел на Саню. Тот прижал к себе спящего зверя и молчал.

— Пухлежуй формально числится собственностью «Сапфирового Когтя». Если всплывёт — кражу навесят в довесок к остальному, — сказал я.

Тишина. Дождь за окном. Шипучка тихо булькнула в стационаре.

— Нужны паспорта, — продолжил я. — Настоящие бланки с регистрацией в государственной базе. Фальшивые, но неотличимые от оригинала. На каждого из четверых. Плюс комплект чипов с прошитыми номерами.

— Это же… — Ксюша запнулась.

— Незаконно? Да. Альтернатива — изъятие животных, карантин, и для большинства из них это приговор. Искорку вернут Золотарёву. Шипучку усыпят. Пухлежуя заберёт «Коготь». Феликса отправят в исследовательский центр на вскрытие при жизни, потому что он неизвестный вид, а таких в этом мире сначала режут, а потом изучают.

Ксюша побледнела. Саня стиснул челюсть.

— Что нужно делать? — спросила Ксюша.

— Вам — драить клинику по брошюре. Каждый пункт, каждый сантиметр. Чтобы придраться было не к чему, кроме документов на зверьё. Если Комарова вернётся и увидит идеальный СанПиН — это ослабит позицию: инспекция, нашедшая одно нарушение, выглядит объективной, инспекция, нашедшая двадцать — предвзятой. Наша задача — свести всё к одному пункту и выиграть время.

— А ты? — спросил Саня.

— У меня встреча, — я встал и взял куртку с вешалки. — Тот контакт ответил. Через час, в центре. Если повезёт, то у нас к вечеру будут бланки.

Ксюша поднялась с пола, одёрнула халат и потянулась за брошюрой. Саня ссадил Пухлежуя с колен (зверь обиженно мыкнул) и пошёл за ведром.

Я вышел через заднюю дверь и зашагал к остановке.

Питер в дождь — город шпионских романов. Мокрые фасады, блестящий гранит, арки, подворотни, каналы, отражающие серое небо, и прохожие, кутающиеся в капюшоны так, будто каждый второй скрывается от слежки. Идеальные декорации для тайной встречи, если бы тайная встреча не грозила мне уголовным делом.

«ВетРег_Спб» назначил точку на Рубинштейна, в сквере за аркой. Я знал этот сквер — маленький, глухой, зажатый между двумя дворами-колодцами, с парой лавок и чахлыми клёнами. Удобное место: два выхода, просматривается с одной стороны, закрыто стенами с трёх остальных.

Удобное для встречи. И для засады.

Шестидесятилетний мозг в двадцатиоднолетем теле работал на двух скоростях одновременно. Молодые ноги несли меня по Невскому, лавируя между зонтами и лужами, а старый лис внутри черепной коробки уже просчитывал маршрут подхода, углы обзора и пути отхода. Не потому что я параноик. А потому что за сорок лет работы в системе Синдикатов я видел, как рушатся карьеры из-за одной неосторожной встречи, одного неправильного рукопожатия, одной фотографии, сделанной из припаркованного фургона.

На Рубинштейна я свернул за квартал до нужной арки. К этому времени дождь наконец закончился.

Прошёл дворами параллельной улицы, вышел через проходной подъезд и встал за углом дома, откуда просматривался вход в сквер.

Контакт сидел на лавке. Парень лет двадцати пяти, худой, в тёмном капюшоне, с картонным стаканчиком кофе в руке. Сидел расслабленно, ноги вытянуты, свободной рукой листал телефон. Со стороны — студент, ждущий подругу. Типичная маскировка.

Я стоял за углом и смотрел на пространство вокруг парня. Лавки. Выходы. Окна. Машины.

Две минуты. Три. Всё чисто. Пустой двор, никого, кроме бабушки с пакетом, прошедшей мимо сквера и завернувшей в подъезд.

Я сделал шаг из-за угла.

И остановился.

Из арки напротив вышел дворник. Оранжевая жилетка, метла, кепка, промокший насквозь. Типичный городской дворник, невидимый, как мебель, на которого никто не обращает внимания.

Дворник подошёл к лавке. Наклонился к парню. Попросил прикурить — я прочитал по губам.

Парень полез в карман, достал зажигалку, протянул. Дворник прикурил, вернул зажигалку и, разворачиваясь, едва заметно кивнул. Быстро, коротко, в сторону.

Я проследил направление кивка.

Микроавтобус. Тёмно-серый, тонированный, припаркованный у обочины в двадцати метрах от сквера. Стоял тихо, мотор не работал, стёкла непрозрачные. С виду — грузовое такси, развозка, ничего подозрительного. Только вот грузовое такси не паркуется с глушёным мотором у пустого сквера в дождливый будний день и не стоит сорок минут, никого не загружая и не разгружая.

Парень на лавке принял зажигалку обратно, и я увидел, как его свободная рука поднялась к воротнику куртки. Быстрое движение — поправил ткань, пригладил, опустил руку.