Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 12)

— Ухо вылечим! — Саня уже тянул его за локоть в сторону стационара. — Доктор лично это сделает после экскурсии, в приватном порядке! Пойдёмте, пойдёмте, здесь сквозняк, а Рыжику сейчас нужен тёплый микроклимат для ушной раковины!

Мужик оглянулся на меня. В глазах читалось: «Доктор, этот парень нормальный?»

Я кивнул. Коротко, убедительно. Кивок означал: «Идите с ним, потом объясню».

Дверь стационара хлопнула. Из-за неё донёсся приглушённый голос Сани: «…а вот здесь у нас огненная саламандра третьего уровня! Чувствуете тепло? Это натуральный инфракрасный обогрев! В спа-салонах за такое берут тысячи!»

Шестаков, конечно, нёс чушь, но нёс её вдохновенно. И, что важнее, — увёл клиента из приёмной за двенадцать секунд. Я засёк.

— Ксюша! — позвал я.

Она выскочила из подсобки с рулеткой в руке и блокнотом под мышкой. Очки съехали на кончик носа, халат перекосился, и вид у неё был как у отличницы, которую застали врасплох на контрольной.

— Гаси свет, — сказал я. — Все приборы в спящий режим. Жалюзи вниз. Мы закрыты.

— Закрыты?.. — переспросила она, и на секунду в голосе мелькнуло сомнение.

— Закрыты. Сейчас. Немедленно. Двигайся.

Ксюша двинулась.

И случилось чудо.

Ксюша Мельникова, человек, способный споткнуться о нарисованную линию на полу, зацепить локтем стеллаж в пустой комнате и уронить пробирку, стоящую на расстоянии вытянутой руки, — эта самая Ксюша вдруг стала как ниндзя.

Три шага к распределительному щитку. Рубильник вниз — щёлк, и свет погас. Лампы мигнули, обогреватель замолк, и приёмная утонула в сером сумраке дождливого дня, процеженном сквозь оконное стекло.

Четыре шага к входной двери. Замок — щёлк. Табличка перевёрнута: синяя сторона с белыми буквами «ЗАКРЫТО» смотрела на улицу.

Шесть шагов к окну. Жалюзи — вжик, вжик, вжик — поползли вниз, отсекая приёмную от внешнего мира полоска за полоской.

Ксюша проделала всё за тридцать секунд. Молча, точно, без единого падения. Не задела стул, не сбила стойку с брошюрами, не споткнулась о порог.

Я стоял и смотрел, как она работает, и внутри шевельнулось что-то похожее на гордость. Не за себя — за неё. За то, что настоящий стресс не парализовал её, а наоборот, включил тот скрытый режим, в котором Ксюша переставала быть рассеянной мечтательницей и становилась тем, кем была в операционной: собранной, точной, безупречной.

Приёмная погрузилась в полумрак. Свет с улицы просачивался сквозь щели жалюзи горизонтальными полосами и ложился на линолеум тюремной решёткой.

Тишина. Дождь по карнизу. Из стационара глухо доносился голос Сани — он, судя по интонации, перешёл от саламандры к Шипучке и расхваливал «уникальный кислотный пилинг премиальной категории». Мужик с Рыжиком слушал молча: то ли впечатлился, то ли впал в ступор.

Мы с Ксюшей отступили в подсобку. Дверь — приоткрыта на ладонь, ровно столько, чтобы видеть приёмную и окно. Ксюша прижалась к стене рядом со мной и дышала тихо, с усилием, как человек, задерживающий выдох под водой.

Я смотрел через щель в жалюзи на мокрый тротуар.

Ждали.

Минута. Две.

На третьей минуте из-за угла дома показалась грузная фигура в сером костюме. Зонтик, портфель, походка тяжёлая, недовольная, впечатывающая каждый шаг в асфальт. Комарова была одна.

Без комиссии. Пришла одна, на злости, на азарте — видимо, не стала ждать, пока соберёт состав. Торопилась отыграться. Это хорошо. Это — козырь.

Комарова подошла к двери. Остановилась. Взялась за ручку и дёрнула.

Заперто.

Я видел, как её лицо изменилось. Раздражение сменилось недоумением, недоумение — злостью, злость — растерянностью, и все три эмоции промелькнули за полторы секунды, как кадры ускоренной плёнки.

Она прочитала табличку. Нагнулась, вгляделась через стекло в тёмную приёмную, прижав ладонь козырьком ко лбу. Потом выпрямилась. И начала стучать.

Бум. Бум. Бум. Кулаком по стеклу, тяжело, ритмично, с нарастающей яростью.

— Открывайте! — голос проникал через двойное стекло глухо, но разборчиво. — Я знаю, что вы там! Открывайте немедленно!

Ксюша рядом со мной вжалась в стену. Я положил ей руку на плечо — коротко, молча. Означало: «сиди тихо, дыши, я разберусь».

Комарова стучала кулаком, с нарастающей яростью, и стекло дребезжало в раме.

— Покровский! Я вижу, что замок свежий! Только что закрылись! Не смейте прятаться от государственной инспекции! — пророкотала она.

Я выждал ещё тридцать секунд. Дал ей выстучать по стеклу весь запас административного энтузиазма. Потом повернулся к Ксюше.

— Сиди здесь. Молчи. Что бы ни услышала — не выходи, — прошептал я.

Она кивнула. Глаза за стёклами её очков стали огромными.

Я вышел в приёмную. Прошёл к входной двери в полумраке, по полосам света, лежавшим на полу, и с каждым шагом собирал лицо в ту маску спокойной, непробиваемой вежливости, за которой в прошлой жизни прятался, когда в кабинет врывались гильдейские юристы с ордерами на изъятие.

Щёлкнул замком. Открыл дверь. Ровно на ширину плеч, не шире. Встал в проёме, перегородив вход собственным телом.

Комарова стояла в полуметре. Лицо красное, мокрое от дождя, зонтик сдвинут набок. Рука с кулаком ещё висела в воздухе — не успела опустить. Одна. Портфель в левой руке, ярость в глазах, и за спиной — только мокрый тротуар и лужи.

— Ага! — выдохнула Комарова, и в этом «ага» было столько торжества, что хватило бы на десять оперных арий. — Покровский! Так-так-так. У меня предписание! — она выхватила из портфеля лист, сложенный вчетверо, и ткнула им мне в лицо, не разворачивая. — Внеплановая инспекция! Номер, подпись, печать! Всё по закону! Пропускайте!

Я посмотрел на бумагу. Потом на Комарову. Потом на пустой тротуар за её спиной.

— Антонина Викторовна, — спокойно и вежливо произнёс я. Это был тот самый голос, от которого бандит Клим когда-то побледнел в приёмной, потому что спокойствие пугает сильнее крика. — Рад вас видеть. К сожалению, Пет-пункт закрыт по техническим причинам. Можете убедиться: света нет, табличка висит.

Я кивнул в сторону таблички. Синяя сторона, белые буквы, «ЗАКРЫТО». Висит ровно, по центру, на уровне глаз.

Комарова моргнула. Посмотрела на табличку, потом на тёмные окна, потом снова на меня.

— Какой ещё закрыт⁈ — голос прыгнул на полтона вверх. — Вы обязаны пустить инспекцию! У меня предписание! Вот!

Она наконец развернула лист и сунула его мне под нос. Я прочёл. Номер, дата, подпись руководителя территориального управления, синяя печать. Всё правильно, всё настоящее, придраться не к чему.

Вчера вечером кто-то работал быстро — или Комарова поднимала начальство с постели, или начальство само горело желанием закрыть маленький Пет-пункт на окраине.

Бумага была безупречна. И её я не собирался оспаривать.

Я собирался оспорить объект проверки.

— Документ в порядке, — кивнул я. — Претензий к оформлению не имею. Однако, согласно пункту четырнадцатому Регламента ветеринарного надзора, я, как руководитель учреждения, имею право в любой момент приостановить деятельность для проведения внутреннего самоаудита при выявлении несоответствий в документации. Несоответствия выявлены. Самоаудит инициирован. Деятельность приостановлена.

Я говорил медленно, размеренно, вкладывая в каждое слово ту тяжесть, от которой предложения падали на асфальт между нами, как чугунные гири. Комарова слушала, и лицо её проходило через стадии — от недоумения через раздражение к оттенку бессильной ярости, знакомому любому врачу по таблице симптомов гипертонического криза.

— И как законопослушный гражданин, — продолжил я, — я немедленно закрылся до устранения выявленных несоответствий. Чтобы привести документацию в порядок до вашего визита. Что вы собираетесь инспектировать, Антонина Викторовна? Неработающее предприятие?

Комарова задохнулась. Предписание затряслось в руке, бумага захрустела.

— Вы издеваетесь! Это саботаж! Я вас… я вас под суд отдам! Под суд!

— Антонина Викторовна, — я улыбнулся. Не широко, не нагло — легко, профессионально, той улыбкой, которой встречают трудных пациентов. — Приостановка деятельности для самоаудита — моё законное право. Жалобу вы можете подать в установленном порядке. Мы с радостью примем инспекцию сразу после официального возобновления работы. Хорошего дня. Не простудитесь, а то дождь разыгрался нешуточный.

И закрыл дверь. Прямо перед её носом. Аккуратно, без хлопка, с мягким щелчком замка, от которого в тишине приёмной задрожал воздух.

Через стекло я видел, как Комарова стоит на крыльце. Рот открыт, предписание мнётся в кулаке, зонтик съехал набок и дождь капает ей на плечо. Одна, мокрая, злая и совершенно беспомощная перед закрытой дверью.

Десять секунд Комарова стояла. Потом топнула ногой — мокрая подошва впечаталась в лужу, и брызги полетели во все стороны, забрызгав ступеньку крыльца.

— Я это так не оставлю! — проорала она сквозь стекло. — Слышите, Покровский⁈ Не оставлю!

Зонтик взмахнул, ударил раскрытым куполом по луже, и Комарова двинулась прочь от крыльца, печатая шаг с яростью маршала, проигравшего сражение. Серый костюм темнел от дождя на плечах, портфель бился о бедро, и каждый шаг вколачивался в асфальт с такой силой, что брызги от луж разлетались в стороны.

Она завернула за угол. Исчезла.

Я стоял у двери и смотрел на мокрый тротуар, на лужу, в которую Комарова только что впечатала свою ярость, на капли, разбивавшиеся о крыльцо. Сердце стучало ровно. Руки не дрожали. Лицо держало маску.