Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 10)
Саня открыл рот и закрыл.
— Но Пухля мой, — сказал он тихо, и в голосе дрогнуло что-то, что я в Шустром раньше не слышал. — Я его кормил. Я его вырастил. Он мой!
— По закону — нет. По закону он инвентарный номер в чужой описи. Мы это исправим, но не сегодня.
Пухлежуй, разумеется, ничего из сказанного не понял. Он лежал на полу, сопел, и из-под закрытых век сочилось ровное, безмятежное довольство сытого, согретого, любимого существа.
Иногда я завидовал его картине мира.
— Что делать? — Ксюша сжала руки в кулаки на коленях. — Спрятать их? Перевезти куда-то?
— Некуда, — отрезал я. — И не поможет. Если инспекция обнаружит пустой стационар с включёнными боксами, грелками и миской недоеденного корма, вопросов станет больше, а не меньше. Мы не прячем. Мы легализуем.
Ксюша и Саня переглянулись. Я видел в их глазах одинаковый вопрос — «как?» — и одинаковое доверие, слепое, детское, абсолютное, от которого меня привычно кольнуло ответственностью.
— Мобилизация, — сказал я. — Завтра в семь ноль-ноль. Все собираемся здесь. Опоздавших расстреливаю на месте. План у меня есть. Но ночь будет короткой.
Ксюша кивнула с такой серьёзностью, будто получила боевой приказ. Саня потёр подбородок, переварил услышанное и тоже кивнул.
Я выключил лампу в приёмной. Дождь за окном усилился, и капли колотили по стеклу часто, нервно, будто тоже торопились успеть к утру.
Ночь предстояла рабочая. Планировать нужно было много, а времени — мало.
Утро пришло слишком рано.
Будильник на телефоне зазвонил в шесть пятнадцать, и я снял его с первого гудка, потому что не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове список того, что нужно сделать до прихода комиссии. Список был длинный, а ночь — короткая, и между вторым и третьим пунктами я, кажется, провалился в сон минут на сорок, но утверждать не берусь.
В квартире было тихо. Кирилл на ночной смене, вернётся после обеда. Я встал, натянул штаны и футболку и прошлёпал на кухню, стараясь не скрипеть половицами.
Чайник, хлеб, масло, кусок сыра. Бутерброд — оружие человека, у которого нет времени на нормальный завтрак. Я откусил первый кусок и уставился в окно, где серое питерское утро разворачивалось с привычной неторопливостью: фонари ещё горели, лужи блестели, и голубь на карнизе соседнего дома чистил перья с невозмутимостью — проверки ГосВетНадзора его явно не касались.
Щелчок двери за спиной.
Я обернулся с бутербродом в зубах — на автомате, без задней мысли, просто на звук.
И замер.
Олеся стояла в коридоре, в трёх метрах от кухонного проёма. Босая, с закрытыми глазами, с растрёпанными после сна волосами, и на ней было нижнее бельё. Чёрное. И больше ничего.
Она шла в ванную.
Мозг, который четыре часа назад разрабатывал стратегию противодействия государственной инспекции, мозг, способный по памяти воспроизвести двести сорок параграфов Ветеринарного регламента, выключился. Полностью. Как перегоревшая лампочка. Щёлк — и темнота.
Олеся открыла глаза.
Увидела меня.
Тонкий, пронзительный писк — как у летучей мыши на ультразвуке — разрезал утреннюю тишину. Руки взлетели вверх, закрывая то, что закрыть двумя руками физически невозможно, и Олеся рванула обратно в комнату. Дверь ударила о косяк с грохотом, от которого голубь на карнизе соседнего дома подпрыгнул и улетел.
Бутерброд застрял в горле. Я закашлялся, выплюнул кусок сыра в ладонь и простоял секунд десять, глядя на закрытую дверь и пытаясь восстановить дыхание.
За дверью шуршало. Бряцало. Чем-то хлопнули — шкафом, видимо.
Я стоял на кухне и мысленно, тщательно, по-хирургически точно подбирал слова. За шестьдесят лет жизни научился говорить правильные вещи в нужное время. В операционной. На переговорах. С бандитами. С инспекторами.
С женщинами — нет. С ними у меня даже в прошлой жизни было плохо, а в этой, судя по происходящему, станет ещё хуже.
Дверь приоткрылась. Олеся — уже в длинной футболке и спортивных штанах — метнулась по коридору в ванную и заперлась изнутри. Щёлкнул замок. Зашумела вода.
— Я ничего такого не видел! — крикнул я ей вслед.
Вода шумела.
— Забей, — глухо донеслось из-за двери.
И вот тут мне бы остановиться. Закрыть рот, дожевать бутерброд, взять куртку и уйти. Любой нормальный мужчина с минимальным опытом общения с противоположным полом именно так бы и поступил.
Но шестидесятилетний гений ветеринарии в теле двадцатиоднолетнего олуха решил исправить ситуацию.
— В смысле, не то чтобы твоя фигура — это «ничего такого»! — выпалил я в направлении ванной, и каждое слово, вылетая изо рта, утяжелялось, как камень, летящий в колодец. — Просто я не успел разглядеть…
Вода за дверью прекратила шуметь. Пауза. И голос Олеси — тихий, ледяной, с интонацией человека, принявшего решение убить и выбирающего орудие:
— Забей!
Я стоял на кухне. Бутерброд остывал в руке. Сыр, выплюнутый на ладонь, медленно сох. За окном серый Питер равнодушно смотрел на мои страдания.
«Ничего такого». «Не успел разглядеть».
Шестьдесят лет опыта. Лучший фамтех двух эпох. А перед соседкой в нижнем белье, как восьмиклассник.
Что она теперь обо мне подумает? Что сосед — озабоченный кретин, подглядывающий по утрам? Что слова «не успел разглядеть» означают «хотел бы, но не вышло»? Боже мой.
Я швырнул остатки бутерброда в мусорку, схватил куртку и вышел из квартиры так быстро, будто за мной гнался ферал с кислотными клыками.
Лестничная клетка приняла меня холодом и запахом сырого бетона. Я прислонился к стене, закрыл глаза и постоял минуту, собирая лицо обратно в профессиональное выражение.
Работа. Клиника. Инспекция. Документы. Вот о чём нужно думать. А не о чёрном бельё и серых глазах.
Хотя глаза, конечно…
Нет. Работа.
В шесть сорок я отпёр дверь Пет-пункта и вошёл в приёмную.
Чисто. Тепло. Из стационара доносились привычные звуки: посапывание Пуховика, шипение нейтрализатора в боксе Шипучки, тихое урчание Искорки и мерный, еле слышный скрип — Феликс точил клюв о прутья клетки, утренний ритуал, которому он предавался с монашеской дисциплиной.
Ксюша пришла без десяти семь. Я услышал её шаги ещё с улицы — характерное шарканье кед о мокрый асфальт и стук чего-то тяжёлого о бедро. Дверь открылась, колокольчик звякнул, и в приёмную вошла Ксюша Мельникова: очки запотевшие, куртка мокрая, а в руке — рулетка. Строительная. Пятиметровая. С жёлтым корпусом.
— Откуда? — спросил я.
— Из дома принесла, — ответила она, повесила куртку, надела халат и поправила очки движением, от которого они, как обычно, сползли на кончик носа. — У папы в гараже лежала. Подумала, что если проверка, то могут измерять расстояния.
Иногда Ксюша Мельникова поражала меня. Не профессиональной хваткой — та развивалась постепенно и предсказуемо. А бытовой логикой, которая прорезалась в самые неожиданные моменты сквозь рассеянность и Таро-карты, как трава сквозь асфальт.
— Молодец, — сказал я. И протянул ей толстую брошюру, распечатанную ночью на принтере, который занял у Кирилла перед его уходом на смену. — Санитарные нормы и правила для учреждений ветеринарного профиля. Триста двенадцать пунктов. У нас и так чисто, но инспекторы цепляются к мелочам. Высота огнетушителя от пола. Расстояние от раковины до рабочей зоны. Маркировка швабр. Журнал кварцевания — дата, время, подпись. Табличка «Выход» над дверью. Наличие аптечки первой помощи в зоне доступа пациентов.
Ксюша приняла брошюру обеими руками. Полистала, и глаза за стёклами очков расширились — триста двенадцать пунктов, мелким шрифтом, с таблицами и приложениями.
— Всё это надо сделать? — спросила она.
— Всё. Пройди по каждому пункту, сверь с реальностью и поставь галочку. Где не соответствует — исправь. У тебя есть рулетка, есть голова и четыре часа. Действуй.
Она кивнула. Решительно, по-военному. И я снова увидел ту Ксюшу — с прямой спиной и сжатыми губами, Ксюшу из операционной. Брошюра легла на стол, рулетка щёлкнула, и жёлтая лента поползла от стены к огнетушителю.
Дверь открылась снова.
Вошёл Саня. Мокрый, хмурый, невыспавшийся. Пухлежуй семенил следом, перебирая короткими лапами по мокрому линолеуму, и хвост его мотался из стороны в сторону с частотой метронома.
— Без трёх минут, — предупредил я.
— Без пяти, — огрызнулся Саня. — Не придирайся, я автобус ждал.
Я не стал спорить. Спор — роскошь, на которую нет времени.
— Твоя задача, — сказал я, — стоять снаружи. У входа, на улице, с Пухлежуем. Ходи, гуляй, кури, жуй семечки — мне всё равно. Но смотри в оба. Как только на горизонте появится Комарова — или любой человек с портфелем и выражением лица, похожим на кредитную задолженность, отправишь мне сигнал. Немедленно.