Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 7)

— Четыре, — подтвердил я. — Виноват. Исправлю.

Она отвернулась, лишь бы не смотреть на меня. Жест был красноречивее любой тирады: ты мне неинтересен, твои извинения — формальность, а доверие ты потерял в тот момент, когда полез в чужой холодильник.

Абсолютно справедливо, и от этого было только хуже.

Я развернулся, вышел в прихожую и снял с крючка куртку.

— Ты куда? — окликнул Кирилл.

— В магазин, — ответил я.

— Так поздно? Да забей, завтра купишь!

Я застегнул молнию и вышел из квартиры, не ответив. Лестничная площадка, лифт, подъезд, улица. Питерский воздух ударил в лицо, мокрый и холодный, и я зашагал к ночному супермаркету, который видел на соседней улице, когда ехал с Кириллом после заселения.

Пятнадцать минут. Десять — дойти и вернуться, пять — на покупки.

В голове крутилась мысль, глупая и назойливая: я сегодня спас старого барсука от смерти, усмирил профессора Дронова, поймал революционную сову голыми руками и отказался от пива с Саней ради здорового образа жизни.

А выгляжу при этом мелким воришкой, который стащил чужую еду из холодильника и прятался в комнате, пока его сосед отдувался.

Супермаркет оказался ближе, чем я помнил. Яркий свет за стеклянными дверями, гул холодильников, скучающий кассир, уткнувшийся в телефон. Я взял корзину и пошёл вдоль рядов.

Два десятка яиц — отборных, категория «С-0», самых крупных, какие были на полке. Это первое. Дальше — мясо: свиная вырезка и куриная грудка, потому что мужик, живущий на картошке с салом, однажды пожалеет об этом, а девушка на диете из варёных белков заслуживает нормального протеина.

Овощи: помидоры, огурцы, перец, зелень. Сыр — приличный, не плавленый. Масло сливочное. Хлеб ржаной, нарезка. Кофе, молотый, в вакуумной упаковке.

Корзина тяжелела, и я взял вторую.

Я не пытался откупиться. Откупиться от Олесиного взгляда было невозможно, она из тех, кто запоминает и выводы делает раз и навсегда. Но я мог сделать единственное разумное — забить холодильник так, чтобы вопрос еды в этой квартире закрылся на ближайшие две недели. Практичное решение практичной проблемы.

На кассе кассир отвлёкся от телефона и посмотрел на два набитых пакета с выражением человека, который видел всякое в ночную смену, но продуктовый шопинг на семь тысяч рублей в одиннадцать вечера — это что-то новенькое.

Я расплатился, подхватил пакеты и пошёл обратно.

Руки оттягивало. Полиэтилен врезался в пальцы, и правая ладонь, обожжённая утром о шею саламандры, заныла от нагрузки. Терпимо. Зато голова прояснилась, и питерский воздух смыл с лица тот дурацкий румянец стыда, который выступил на кухне под взглядом Олеси.

Подъезд. Лифт. Четвёртый этаж. Ключ в замке.

На кухне ничего не изменилось: Кирилл сидел за столом над сковородкой с картошкой, Олеся — напротив, с тарелкой, на которой лежали два варёных яйца, разрезанных пополам и лишённых желтков. Белые половинки на белой тарелке выглядели как натюрморт депрессивного минималиста.

Я молча поставил оба пакета на стул. Тяжёлые, набитые, с характерным звуком, который издают пакеты, полные настоящей еды, — глухой, солидный стук, от которого Кирилл оторвался от картошки и вытянул шею.

— Это что? — спросил он, заглядывая в ближайший пакет.

— Продукты, — спокойно произнёс я.

— Какие прод… — Кирилл запустил руку внутрь, достал свиную вырезку в вакуумной упаковке, посмотрел на неё, как ребёнок смотрит на подарок, в существование которого не верил, и голос его дрогнул от благоговения. — Мясо. Настоящее мясо. Мих, это же… это же вырезка!

Он положил мясо на стол и полез глубже. Куриная грудка. Сыр. Помидоры. Масло. Кофе. Каждый предмет он извлекал на свет с интонацией археолога, раскопавшего гробницу фараона: «Сыыыыр!», «Масло, сливочное, девяносто процентов!», «Это же „Лаваццо“! Мих, ты серьёзно⁈»

Кириллу было двадцать два, он жил на зарплату продавца в магазине электроники, и его холодильник, по моим наблюдениям, знал только три агрегатных состояния: пустой, почти пустой и «батон, кетчуп, пиво». Свиная вырезка в этой системе координат была событием космического масштаба.

— Два десятка яиц, — я выложил оба лотка и поставил перед Олесей. — Отборные. Категория «С-0». С запасом.

Олеся посмотрела на яйца.

Выражение её лица не изменилось. Лёд не растаял, температура не поднялась. Она молча отвернулась и откусила от стебля сельдерея. Хруст прозвучал как приговор.

Что ж. Я и не рассчитывал на аплодисменты.

— Садись давай! — Кирилл уже сгрёб продукты с середины стола, освобождая место, и навалил мне полную тарелку картошки с такой щедростью, будто отдавал последнее, хотя на сковороде оставалось ещё на двоих. — Остынет же! Ты голодный небось, весь день на работе!

Я сел. Картошка дымилась, золотистая, с хрустящей корочкой, с кольцами лука, и запах поднимался от тарелки такой, что желудок перестал выть и начал подвывать.

Первая вилка пошла тяжело — руки тряслись от усталости, и я это заметил, и Олеся это заметила, и наши взгляды на секунду пересеклись, и я отвёл глаза первым, потому что объяснять дрожь в руках после операции и четырнадцатичасового голодания было бы слишком длинной историей для кухни, на которой тебя считают яичным вором.

Картошка оказалась великолепной. Кирилл готовил просто — сало, лук, соль, — и простота сработала лучше любого рецепта, потому что голодному телу не нужны специи, ему нужны калории, и калории хлынули в кровь, как нейтрализатор в закупоренный канал Тобика, разгоняя тяжесть по мышцам и возвращая мозгу ясность.

— Эх, — Кирилл откинулся на стуле и посмотрел на потолок с мечтательным видом. — К такой картохе пивка бы. Холодненького. Крафтового. Знаешь, тут за углом пивная открылась…

— Я не пью, — сказал я.

Кирилл посмотрел на меня так, будто я сообщил, что родился на Марсе.

— Совсем?

— Совсем.

— Даже пиво не пьешь? — деланно удивился он.

— Пиво — это тот же алкоголь, только в маркетинговой упаковке.

Кирилл поморщился, явно не согласившись, но промолчал, потому что рот был занят картошкой. Прожевал, проглотил и попробовал зайти с другого фланга:

— Ну ладно, крепкое — понятно, печень там, всё дела. Но бокальчик пива после работы? Все же пьют. Расслабиться, снять стресс…

— Этанол не снимает стресс, — помотал я головой. — Он подавляет кору головного мозга, и человеку кажется, что стало легче, а на самом деле мозг просто перестаёт обрабатывать сигналы тревоги. Как если бы ты выдернул провод из пожарной сигнализации и решил, что пожар потух.

Кирилл замер с вилкой у рта.

— Токсическое поражение печени и сосудов в двадцать два кажется чем-то далёким, — продолжил я, и голос сам вырулил в ту интонацию, которой я тридцать лет читал лекции ординаторам. — А в сорок ты сидишь в кабинете гастроэнтеролога, смотришь на результаты УЗИ и думаешь: господи, зачем я пил это крафтовое пиво после работы, каждый вечер, «всего бокальчик», десять лет подряд.

Кирилл проглотил картошку. Тяжело, как будто она выросла в размерах по дороге в желудок.

— Ты… это серьёзно? — спросил он осторожно.

— Абсолютно.

Повисла пауза.

Кирилл посмотрел на свою тарелку. На сковородку с картошкой на сале. На масло, которое я принёс. На вырезку в вакууме.

Мысль о том, что этот странный сосед-зожник, который не пьёт алкоголь и рассуждает про гастроэнтеролога в двадцать один год, проскользнула у него в глазах, но не задержалась, потому что Кирилл не из тех, кто копается в людях. Он пожал плечами, подцепил вилкой кусок лука и отправил в рот.

— Ну, тебе виднее, — сказал он философски. — Ты же фамтех, типа врач.

Олеся молчала.

Но я поймал её взгляд. Короткий, быстрый, брошенный из-под ресниц поверх стебля сельдерея. Ледяной. Оценивающий. И где-то в глубине — крошечная искра интереса. Холодного и расчётливого, с каким смотрят на явление, которое не вписывается в привычную картину мира.

Двадцатиоднолетний парень, который не пьёт, покупает продукты на семь тысяч ночью и рассуждает о поражении печени с интонацией профессора на третьем десятке стажа. Такой экземпляр в её официантскую классификацию клиентов не попадал.

Она откусила сельдерей и отвернулась.

Ужин продолжался. Кирилл болтал — легко, бессвязно, перескакивая с темы на тему: про работу в магазине, про нового менеджера, который «вообще не шарит», про акции на телевизоры, про соседа с третьего этажа, который выгуливает огненного хорька в четыре утра. Он говорил за троих, заполняя собой тишину, которую мы с Олесей производили в промышленных масштабах.

Я жевал и слушал. Отвечал односложно: «угу», «ясно», «бывает». Не потому что Кирилл был неинтересен — парень был добрый, открытый, из тех, кто впускает в свою жизнь любого и потом искренне удивляется, когда этот любой оказывается проблемой. Просто сил на светскую беседу не осталось. День выжал из меня всё, до последней капли.

Олеся доела свои выхолощенные белки, аккуратно положила вилку параллельно ножу, встала, ополоснула тарелку и ушла в их с Кириллом комнату. Молча, не попрощавшись, не бросив ни слова.

Дверь закрылась тихо. Олеся даже дверьми хлопать не стала — слишком много чести.

Кирилл проводил её взглядом, повернулся ко мне и наклонился через стол, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— Да не парься, Михон. Она всегда такая после смены. Голодная, злая, ей бы поесть нормально и поспать, а она на этой диете сидит уже месяц и жрёт одни белки с сельдереем. Любой озвереет, согласись? Завтра проснётся — будет другой человек. Вот увидишь.